Павел ПОЛОВИНКИН «Памяти подвижников»

К 135-летию матушки Анафролии

Анафролия (1886 – 1969) — в миру Анна Яковлевна Илюшкина, инокиня Войновского женского монастыря (Польша). Уроженка с. Преображенка Самарской губернии. Ее родители, крестьяне того же села – староверы феодосеевского согласия, решили посвятить жизнь единственной из трех детей дочери служению Господу. С детства ее обучали церковной грамоте и чистоте христианского жития. Затем – Преображенский и Войновский монастыри.
В 1914 г., уже постриженная в иночество, она приезжает на родину навестить престарелых родителей. Первая мировая война застала ее в родительском доме, монастырь остается по другую линию фронта. Понимая, что для нее теперь только там отчий дом, несмотря на уговоры родителей остаться, агница Божия находит пути и перебирается через границу.
В монастыре она была уставщицей и вела службу, читала Святое Евангелие, крестила обращающихся в Христову веру. Ее жизнь была наполнена неустанными молитвенными трудами за всех христиан. О чудесных выздоровлениях от тяжких недугов по молитве угодницы Божией много рассказывалось в доме Илюшкиных. Так, во время войны у ее брата загнила челюсть, серьезная болезнь прекратилась с получением ее письма. За долгую жизнь она снискала уважение и почет не только среди насельниц, но и приезжающих в монастырь. На проводах тела любимой матушки на монастырский погост собралось много народа со всей округи.
Записано автором по воспоминаниям племянницы матушки Анафролии Анны Александровны Улановой (с. Преображенка Самарской обл.) и насельниц Войновского монастыря Елены и Евфимии.

К 110-летию со дня кончины П.И. Белова

Белов Петр Иванович (1847 – 1912) — настоятель молитвенного дома общины христиан поморского законобрачного согласия г. Самары.
Петр Иванович Белов родился в с. Сырейка Самарского уезда, и до конца дней по сословию писался крестьянином родного села.
По определению современников Петр Иванович – выдающийся ревнитель древлеправославного благочестия, посвятивший на духовные подвиги всю свою жизнь, начиная с самых юных лет.
По смерти самарского настоятеля Петра Дмитриевича Захарова Петр Иванович был единодушно избран духовным наставником в Самаре.
Петр Иванович был очень сведущ в Божественном Писании и много потрудился на почве привлечения к церковному единению феодосеевцев.
Пользуясь авторитетом ревностного последователя Христовой Церкви, он был известен в обеих столицах, где нередко принимал участие на всевозможных духовных торжествах и при обсуждении духовных вопросов церковного управления. И, конечно же, был участником всех самарских Соборов.
Не считаясь с трудностями добывания насущного хлеба, он посвятил лучшие годы своей жизни изучению церковно–богослужебного знаменного пения, изучивши его под руководством известного тогда Николая Иванова (из феодосеевцев).
Самарские христиане обязаны Петру Ивановичу введением «солевого» (знаменного) пения: до этого в самарских старообрядческих храмах пение было самогласное.
Петр Иванович был участником Собора 1905 года в Самаре. Однако, в списке участников Собора его имя фигурирует как певца молитвенного дома общины христиан поморского согласия.
Несмотря на свое бескорыстное служение Церкви, несмотря на энергичную духовную деятельность, Петр Иванович был принужден оставить родной город и перебраться в Уфу: нашлись люди, которые оклеветали ревностного устроителя церковного мира. В Уфе Петр Иванович был избран настоятелем и исполнял эту должность до своей болезни и кончины в 1912 году.

Павел ПОЛОВИНКИН
Газета «Старообрядец», № 86, 2022 год

Павел Половинкин «Служение Богу»

В 2021 году исполнилось 110 лет со дня рождения о. Киприана Николаевича Кукушкина (1911 – 1990) – наставника Куйбышевской поморской общины, члена Духовной комиссии при Высшем Старообрядческом Совете в Литве и РС ДПЦ.
Киприан Николаевич родился 31 августа 1911 г. в с. Канадей Симбирской губ. в семье глубоковерующих христиан-поморцев. Крещен был во младенчестве наставником Ефимом Кузьмичем Романовым. С юных лет он начал изучать Священное Писание и практическое служение, посещая богослужения местных староверов – поморцев в с. Пановка.

В молодости Киприан Николаевич полюбил девушку-никонианку, но отец Николай Абрамович категорически запретил такой брак и выбрал из христиан с. Пановки Феклу Ивановну, которая и стала его единственной и законной супругой.

Киприан Николаевич был участником Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг. Награжден орденами и медалями. После войны проживал в г. Куйбышеве, работал на производстве, был высококвалифицированным слесарем, активно участвовал в жизни Куйбышевской общины.

После смерти жены он поселяется при молитвенном доме, полностью посвятив свою жизнь служению Господу.

В 1969 году был избран и при полном собрании верующих благословлен на наставническое служение духовным отцом Василием Григорьевичем Болтаевым при наставниках: Н. Ф. Рузанове, И. З. Романове и Ф. И. Вяткине.

Немало личного труда Киприан Николаевич вложил в приобретение и благоустройство молитвенных домов. При нем в молитвенном доме Самарской общины служились повседневные службы, на которых получили хорошее практическое образование многие клирошане. Он проявил широкую деятельность по объединению двух разрозненных самарских общин. Участвовал в работе старообрядческих соборов в Вильнюсе в 1974 и 1988 гг. На последнем был избран в члены Духовной комиссии.

Малоизвестный факт из духовной жизни Киприана Николаевича – он носил на груди три больших медных иконы. По староверческой традиции так иконы не носят, но он их носил как вериги, даже гайтан от них врос у него в шею.

Все свободное время Киприан Николаевич проводил в работе с книгами. Делал выписки из Писания и правил святых отцов церкви на различные темы, составлял душеполезные и нравоучительные речи, собственноручно печатая их на портативной машинке. Сегодня это богатейшее наследие, в котором можно найти много полезного на все случаи церковной христианской жизни, составляет т. н. архив К. Н. Кукушкина.

Отец Киприан пользовался большим авторитетом среди наставников и верующих Куйбышевской области и других областей как достойный пастырь поморской Церкви. Имел духовных чад по Куйбышевской, Ульяновской, Саратовской и другим областям.

Киприан Николаевич скончался 6 июня 1990 г. Служба погребения состоялась в храме Куйбышевской общины, ее возглавил наставник Колесов Л. А. (г. Саратов) при участии наставников Хохлова В. В., Болтаева А. В. и большом стечении верующих из разных городов. День ангела 2 октября на память священномученика Киприана.
Интересны воспоминания об о. Киприане его духовной дочери Марии Швецовой.

Повествование 1-е.

Начинаю свой рассказ о дорогом моем отче. Когда я приехала первый раз к Киприану Николаевичу, мы стали знакомиться, я сказала, что меня зовут Мария (ударение на и), а он улыбнулся и сказал, что такого имени нет. Я удивилась: «Как?». А он сказал, что у нас была одна Мария это Богородица, а ты Мария (ударение на а). Отче никогда не мылся (по крайней мере сколько я его знала), но он был чистый и не было от него запаха старческого. Когда садились есть, он за столом почти всегда рассказывал о Боге и о святых. Он очень мало ел, и иногда приходилось его уговаривать, чтобы он хоть немного поел. Жил он в моленной, много труда вложил в этот дом. Опускал пол, чтобы можно было повесить паникадило. На доме не было креста, но однажды ему приснился сон, после которого он прикрепил крест. С виду вроде бы частный дом, а внутри его стараниями был настоящий храм. Там такая была благодать, что когда я заходила туда, у меня замирало сердце. На службе он стоял как вкопанный. Говорил, что перейти с места на место это грех. Бывало больной с температурой, а все равно вел службу. Вот поставят ему табурет, уговорят его присесть (что было сложно сделать), он чуть-чуть присядет и скорее встаёт. Вообще для него это была не работа (как иногда сейчас приходится наблюдать), а образ жизни.

Каждый день в 5 утра начинали молиться и до 8 утра. К 8-ми собирались люди и начинали молиться панихиды. Часам к 12 обедали. Потом занимались делами и после небольшого отдыха в15 часов опять молились. Потом ужин, а после него душеспасительные беседы. Киприан Николаевич очень много знал и нам рассказывал. Иногда пели его любимую песню «Гора Афон, гора святая». Примерно так складывался наш день. Но бывало и так, что приходилось откладывать моление из-за каких-то накопившихся дел. Очень много ему приходилось отвечать на письма. Кто-то спрашивал совета, кто-то помощи просил. Никому никогда не отказывал.

В 1989 г. мы всей семьёй приехали на исповедь, а нас встретила одна Мария Игнатьевна (она жила при храме, убиралась, готовила). Киприана Николаевича срочно вызвали к больному. Шел сильный дождь, и он пришел (тогда редко кто приезжал на машине за ним, все своим ходом) в первом часу ночи, а в 5 часов утра мы уже все молились.

Как-то Мария Игнатьевна отпросилась на один вечер домой, и мы остались с Киприаном Николаевичем одни. Вечером стали молиться. Читать тогда я по-старославянски не умела. Киприан Николаевич показывал мне что надо читать и я «читала». Как я читала? Но он не сделал мне ни одного замечания и даже виду не подал. А когда мы помолились, он повернулся ко мне, улыбнулся и сказал: «Ну вот, Манечка, мы с тобой с Богом поговорили». А потом, я думаю, он помолился за меня. Он за всех молился, кого Господь приводил к нему.

Когда я получила телеграмму о его кончине, то первая мысль у меня была о том, что я столько приезжала и жила там и не научилась читать. Потом я просила одного, другого научить меня читать погласицей, но то у людей времени не было, то у меня ничего не получается. С мамой молимся, она читает, а я не могу и повторить. Так и уехала домой ни с чем. Дома стала читать псалтырь и в какой-то момент даже вздрогнула от испуга, потому что начала читать погласицей. Это святые молитвы Киприана Николаевича мне помогли. О том, что он был не простым человеком мне многие рассказывали, и я не раз убеждалась в этом. В тот раз, когда мы с ним помолились, и я потом возвращалась домой, со мной произошло что-то такое, что тяжело описать словами. Когда я вышла из моленной и шла по городу, то у меня было такое чувство, что я откуда-то свалилась на эту землю, что людей я вижу первый раз. И мне неприятно смотреть как все суетятся, а то и ругаться начнут. Мне все не нравилось и хотелось спрятаться ото всех. Но потом, когда я приехала домой и сама окунулась в эту суету, все прошло. Что это было? Я думаю, что Господь таким образом мне показал, что я была в святом месте и молилась с великим подвижником. А на исповеди он задавал такие вопросы, что создавалось такое впечатление, что он все о тебе знает. Я потом маму спрашивала: «Ну откуда он это знает?
Я сама уже об этом забыла».

Повествование 2-е.

Общаясь с Киприаном Николаевичем, невозможно было не заразиться его верой. Моя мама ещё не знала о его кончине, но именно в этот день она твердо решила не есть мясо. Тетка моя рассказывала, что как-то приехала она в Куйбышев к Киприану Николаевичу. В городе стояла жара, давно не было дождя, но когда она перешла дорогу и зашла в частный сектор, где стоял моленный дом, там шел дождь. Она быстро пошла к калитке, и когда открыла ее, во дворе стоял Киприан Николаевич и молился Илие пророку. У них был небольшой участок, где они выращивали овощи и всех угощали. Посадили они как-то помидоры да каждую лунку перекрестили с молитвой, а под утро мороз, и у соседей рассада пропала, а у них нет. Как-то при мне у них работали два мастера, что-то делали с газовым котлом. Киприан Николаевич засучил рукава и стал работать вместе с ними. А потом я услышала как они разговаривали: «Вот что значит верующий человек, не кричит, не командует, а взялся ещё и помогает».

Он был кротким и смиренным человеком, но что касалось веры — очень строгий и в первую очередь к самому себе. Как-то он мне говорил, что надо молиться все службы и правило обязательно, а крестный стоит рядом и говорит: «Ну, вы же работаете, можете что-то и пропустить». Так Киприан Николаевич на него чуть-ли не прикрикнул, чтоб он замолчал. Вот один раз видела, как он рассердился. Ну да нам только скажи, что можно пропустить, мы и совсем перестанем молиться. После исповеди он взрослым давал минимум по пять правил, а у меня дети ещё маленькие были — получали по два правила. Мария Игнатьевна рассказывала, что когда она была ещё молодая (они молились в другой моленной), она перед службой в раздевалке спела частушку, а Киприан Николаевич услышал и сказал: «Вот когда отмолишься правило, тогда и придёшь в храм». При мне две женщины пришли и начали уговаривать его, чтоб он окрестил внука тайком пока невестка уехала. Невестка работала учительницей и была против крещения. Он отказался. Сказал: «Вот я сейчас окрещу его, а она приедет и выбросит крест, тогда Киприяшка (провел по шее) получит. Надо разговаривать с ней убеждать ее». Я не знаю, чем закончилась эта история, но думаю, что хорошо. Он за всех молился и всем помогал.

У нас на клиросе есть женщина, она раньше была никонианкой. Вышла замуж за старовера и свекровь ее начала уговаривать, чтобы она окрестилась в нашу веру. Ее смущало то, что храм в частном доме. Киприан Николаевич предложил ей тогда поговорить со своим священником, а сам, я уверена, помолился за нее. Она пришла к себе и говорит: «Меня свекровь уговаривает окрестился в старую веру, а я боюсь вдруг это секта». Священник ей ответил: «Не бойся, это хорошая вера, и даже я тебе советую окреститься». Эта женщина с такой любовью отзывается о Киприане Николаевиче и очень ему благодарна. У нее четверо детей и все молятся.

Очень много голубей прилетали к ним. Мы их кормили. И что интересно, после его кончины их уже не было. Рассказывали много про Марью-черноризицу. Как проезжала она к ним с синяками. Муж бил, чтобы не молилась. Потом Киприан Николаевич благословил ее уйти в монастырь. Добрейшая душа отче приютил перед кончиной у себя лютого врага, который стал не нужен ни родственникам ни своим «идейным вдохновителями» в борьбе против него. Ему говорили: «Что ты делаешь?». И хотели его выгнать. Надо было конечно беречь его, а он его успокаивал: «Не волнуйся, я тебя в обиду не дам». Надо ли писать об этих людях, которые угробили его, сократив его жизнь? Скольким людям он мог бы помочь. Говорят, что надо жить так, чтоб мир радовался, а ты один плакал, а когда умираешь, то весь мир бы плакал, а ты радовался. Слово в слово про жизнь Киприана Николаевича.

Подготовил Павел ПОЛОВИНКИН, г. Самара

Нижегородские поморцы

П.В. Половинкин. Поморские скиты на Нижегородчине

Как свидетельствует П. И. Мельников, на территории Нижегородской губернии еще в XVII веке появилось, а за последующие тридцать – сорок лет значительно укрепилось и усилилось, староверческое скитское общежительство, в том числе и Поморского согласия. Большинство скитов было расположено по реке Керженец, по названию которой они стали обобщенно называться Керженскими скитами.

Павел Иванович Мельников, как чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел, занимался исследованием и искоренением старообрядчества. В середине XIX века лично посещал староверческие скиты на Нижегородчине, о чем составил подробный отчет. Ряд скитов был описан им под псевдонимом Андрея Печерского в романах «В лесах» и «На горах» с подробными картинами быта и обычаев нижегородских староверов.

«По скитским преданьям, — пишет П. И. Мельников в романе «В лесах», — начало старообрядских поселений в заволжских лесах началось чудесным образом. Во время «Соловецкого сиденья», когда царский воевода Мещеринов обложил возмутившихся старообрядцев в монастыре Зосимы и Савватия и не выпускал оттуда никого, древний старец инок-схимник Арсений дни и ночи проводил на молитве перед иконой Казанской Богородицы. А та икона была прежде комнатною царя Алексея и пожалована им в Соловки еще до патриаршества Никона. Накануне взятия монастыря царскою ратью истомился Арсений, стоя на молитве, задремал. И, будучи в тонком сне, слышал он глас от иконы: «Гряди за мною ничто же сумняся, и где я становлюся, тамо поставь обитель, и пока икона моя будет в той обители, древлее благочестие будет в ней процветать». И видел Арсений, что икона Богородицы в выспрь поднялась и в небесной высоте исчезла… Проснулся инок-схимник, иконы на месте не было… На другой день взят был монастырь. «Соловецких сидельцев» в кандалах перевезли на матерую землю, и здесь Арсению удалось бежать из-под царского караула в леса. Только что ступил он в лесную чащу, видит икону, перед которой молился; грядет та икона поверх леса на воздусех… Идет за нею изумленный и трепетный Арсений. Перед ним деревья расступаются, перед ним сохнут непроходные болота, перед ним невидимая сила валежник врозь раскидывает. «Чудяся бывшему о нем», Арсений идет да идет за иконою. И стала та икона в лесах Чернораменских, неподалеку от починка Ларионова, на урочище Шарпан. И поставил тут Арсений первый скит. <…>

С легкой руки Соловецкого выходца старообрядческие скиты один за другим возникали в лесах Заволжья. Вскоре их появилось больше сотни в Черной рамени, в лесах Керженских, в лесах Рымских и за рекой Ветлугой.» (Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах. Книга первая.)

Благодаря многочисленным в то время странствующим инокам из разоренных северных монастырей устанавливалось влияние Поморского согласия на местных старообрядцев. Иноки эти селились в диких местах, и были почитаемы всеми, и «начаша приходити к ним Христолюбивии неции, пострищися хотяше».

Скиты «безпоповщинскаго толка», к которому принадлежали принявшие уставы Выгорецкие и находившиеся в общении с Поморцами, в начале 18 столетия были: главный – Макарьев, где после был Воронинский скит, и кроме того: Липовский, Корельский и др.

Стараниями Питирима архиепископа Нижегородскаго Керженские и Чернораменские скиты были уничтожены до 1737 года …

В начале XIX столетия из 54 скитов бывших в Семеновском уезде было 5 скитов, принадлежащих к Поморскому согласию: Липовский, Корельский, Ватомский, Воронинский, Макарьев. В них, как и в Выгорецких монастырях, иноки имели одеяния иноческого образа, те есть мантию и камилавку, как это можно видеть на портретах инока Виталия и прочих в «Истории Выговской пустыни» Ивана Филиппова.

Макарьев скит, по соединении с ним Воронинскаго около 1810 года, получивший название Воронинскаго, а со времени соединения с Ватомским (около 1820 года) назвавшийся Ватомским, находился в лесу и был уничтожен в 1834 году. На месте его осталось кладбище, на которое до сих пор хоронятся раскольники. К этому скиту, однако, по 9-ой ревизии было приписано 2 мужчин и 4 женщины удельных крестьян, живущих по деревням.

Нижегородские скиты поддерживались богатыми старообрядцами из разных городов Империи, в особенности: Московскими, Романовскими, Ржевскими, Новоторжскими, Ивановскими, Казанскими, Самарскими и другими.

Во всех женских общежительствах «служба в часовнях и моленных отправлялась скитницами усердно и неопустительно. Каждая скитская артель жила подаяниями богатых старообрядцев, щедро даваемыми за то, чтобы «матери хорошенько молились». И матери добросовестно исполняли свои обязанности: неленостно отправляли часовенную службу, молясь о здравии «благодетелей», поминая их сродников за упокой, читая по покойникам псалтырь, исправляя сорочины, полусорочины, годины и другие обычные поминовения. Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву и другие города молодых белиц к богатым единоверцам «стоять негасимую свечу», то есть день и ночь читать псалтырь по покойникам, «на месте их преставления», и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей». Отправляли по разным местам и сборщиц с книжками. Ежегодно к празднику Пасхи такие сборщицы съезжались в скит и привозили значительные суммы денег и целые воза с припасами разного рода и с другими вещами, нужными в хозяйстве. В стенах общины каждый день, кроме праздников, работа кипела с утра до ночи… Пряли лен и шерсть, ткали новины, пестряди, сукна; занимались и белоручными работами: ткали шелковые пояски, лестовки, вышивали по канве шерстями, синелью и шелком, шили золотом, искусно переписывали разные тетради духовного содержания, писали даже иконы. Но никто на себя работать не смел, все поступало в общину и, по назначенью настоятельницы, развозилось в подарки и на благословенье «благодетелям», а они сторицею за то отдаривали.»(Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах. Книга первая.)

После 1812 года подаяний из Москвы в скиты стали присылать меньше и число обителей в Семеновском уезде уменьшилось. К 1826 году было скитов уже только 28 и в них 90 обителей, и которых Поморского согласия: Липовский с 1 обителью, Корельский с 1 обителью и Ватомский с 1 обителью. Всего 3 обители, кроме сирот.

В поморских скитах насчитывалось жителей 182 человека и 1 официально значащаяся моленная.

Постепенному упадку скитов способствовало распоряжение Правительства от 1826 года, по которому: воспрещалось вновь приписывать к скитам «раскольников», воспрещалось строить новые и поправлять старые моленные, устраивать их в домах и иметь колокола, и ко всему прочему стал осуществляться более строгий надзор местных властей за скитами.

Были также случайные обстоятельства, наносившие удар по стройной монастырской жизни, среди которых, в первую очередь были пожары, истребившие Корельский и Ватомский скиты. Приписанные к ним раскольники не обстроились на старом месте, но большей частью перешли в другие, более значимые скиты.

Корельский скит имел общение со староверами Поморского согласия. Располагался он в лесу, неподалеку от Одинцовскаго.

Среди прочих скит был разорен во времена Питирима, но с 1763 года снова возродился, вероятно, на том же месте и процветал до первой половины XIX века, когда его совершенно истребил пожар 1833 года. В середине XIX столетия Мельников – Печерский застает в этих местах деревню Корельскую (возникла в XVIII веке) и «старинное кладбище под сенью сосен – остатки Анфисиной обители». Скит фактически возродился в конце XIX века, но уже в самой деревне, где жили иноки. В 1891 году на деньги Саввы Морозова в скиту была построена новая часовня. На начало ХХ столетия деревня Корельская в начале века была сплошь заселена поморцами. Моленная деревни гремела славой на всю округу. Место изначального скита, называемого дальние кельи, находится в лесу, там заметны ямы и битый кирпич от печей. В самой деревне сохранилось кладбище.

По Высочайшему повелению от 1 мая 1853 года из скитов Семеновского уезда должно было выслать всех раскольников, не приписанных к ним по ревизии. Поэтому совершенно было уничтожено 6 скитов разного согласия. Среди оставленных восьми скитов — Поморский – Липовский.

Ко времени уничтожения керженских и чернораменских скитов в 1853 году не оставалось ни одного мужского скита; были монахи, но они жили по деревням или переходили с места в место, не имея постоянного пребывания.

«Искатели иноческих трудов и созерцательной жизни удалялись в лесные трущобы и там жили совершенными отшельниками в вырытых землянках, иные в срубленных кое-как старческими руками кельях. Но таких пустынников было очень немного.»(Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах. Книга первая.)

Липовский скит находился в сорока верстах от Семенова к западу на самой границе Костромской губернии. Расположен рядом с оврагом на пространства в пять десятин земли общаго владения казны с уделом и помещиками, неподалеку от деревни Липовки.

К маю 1853 года в Липовском скиту было 17 человек, в основном женского пола. Строения жилые, как обительские, так и сиротские, были в достатке, так что на одну скитницу приходилось по отдельной комнате.

«Внутри околицы обширного селенья не было ни улицы, ни односторонки, ни курмыша. Обнесенные околицей жилые строенья и разные службы были расположены кругом обширного двора, среди которого возвышалась часовня. Строенья стояли задом наружу, лицом на внутренний двор. Такое расположение домов очень давнее: в старые годы русская община всегда так строилась; теперь редко где сохранился круговой порядок стройки, все почти наши селенья как по струнке вытянулись в длинные улицы или односторонки. За Волгой и в северных лесных пространствах кое-где сохранились еще круговые поселенья, напоминающие древнюю общинную жизнь предков. Таковы были и скиты.»(Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах. Книга первая.)

«Между ними стояли избенки, где жили не принадлежавшие к общинам — «сиротами» звались они. Каждое сиротское строенье на свою сторону смотрело: избы, обычной деревенской постройки, то жались в кучу, то отделялись друг от друга и от обителей просторными пустырями, огородами, кладбищами. Пустыри покрыты были луговиной, на ней паслись гуси, куры и другие домашние птицы обительские, тут же стлали новины для беленья.

В огородах, окружавших со всех почти сторон каждую обитель, много было гряд с овощами, подсолнечниками и маком, ни единого деревца: великорус — прирожденный враг леса, его дело рубить, губить, жечь, но не садить деревья. Чуть ли не в одной Манефиной обители на кладбище и возле него росли березы, рябины и черемуха. Плодовых деревьев в скитах не бывало – за Волгой земля холодна, неродима, ни яблоков, ни вишен, ни груш не родится.

Кладбища середи строений были и старые: запущенные, заросшие бурьяном, и новые, с покрытыми свежим дерном холмиками и с деревянными, почерневшими от дождей и снежных сугробов, столбиками, к которым прибиты медные кресты. Изредка попадались на тех кладбищах деревянные голубцы, еще реже надгробные камни.» (Там же).

«Вокруг по стенам каждой горницы стояли вделанные в стены широкие деревянные лавки, но в иных покоях бывали и диваны, и кресла, и стулья красного дерева, обитые шерстяною или шелковой материей. В переднем углу каждой горницы поставлена была деревянная божница с иконами и лампадами, под нею висела шелковая пелена с крестами из позумента. Светло, сухо, тепло было в тех горницах, а чистота и опрятность такая, что разве только домам Голландии можно было поспорить со скитскими кельями. Кроме теплых покоев, в каждой стае много бывало холодных сеней с темными чуланами и каморками, переходов, тайников. Внизу под жилыми покоями устроены были теплые повалуши, а под сенями глухие подклеты, наверху чердаки, теплые светелки и холодные летники, вышки и смотрильни, в которых под самою кровлей порублены были на все четыре стороны едва видные окошечки.

Крыши делались обыкновенно в два теса со «скалой», утверждались на застрехах и по большей части бывали с «полицами», то есть с небольшими переломами в виде полок для предупреждения сильного тока дождевой воды. Несколько высоких крылец и едва видных выходов окружали каждую стаю. Две, три, иногда до десяти стай с разбросанными между ними избами обычной деревенской постройки, амбарами, погребами, житницами, с стоявшими одаль сараями, конюшнями, конным и скотным дворами, с примыкавшими к строенью огородами, с одним или двумя кладбищами обносились особою изгородью или пряслами из дрючкового леса. Это составляло особую общину и называлось «обителью». Несколько таких обителей составляли скит.» (Там же).

К концу 1850-х годов в Липовском скиту проживало «ревижских» государственных крестьян «православнаго исповедания» одна семья (3 мужчин и 1 женщина) и староверов — Поморского согласия также одна семья, состоящая из 4 мужчин и 4 женщин. Кроме них здесь в отдельном доме жил поморский наставник Григорий Ефимов со своей сестрой, и еще одна старая дева поморского согласия. У наставника была тайная моленная, не уничтоженная в 1853 году.

После погромов служба в некоторых скитах стала совершаться не ежедневно, как бывало прежде, а только по праздникам и воскресным дням.

Шляпинские кельи основаны пострижеником Выговской пустыни иноком Арсением и разгромлены правительственными войсками в 40 – 50 – х годах XIX века. Они были особо почитаемы в народе, так как здесь исполняли все, что исполнялось в кельях руководителями с Выга. В Шляпинских кельях многие обучались чтению, пению и уставу, в том числе будущие наставники со всей округи. Даже часовни на кладбище строили в подражание таковых на Выге. А наставник из с. Воротилово Павел Гаврилович по их разорении принес доску от их построек, врезал в нее медный крест с мироносицами поставил в моленной и почитал как святыню. Оттуда же в Воротилово были перенесены более десяти икон выговских писем.

Последний инок Сергий, — по воспоминаниям И. А. Золотарева, по всей видимости об остатках Шляпинских келий, — в полном иноческом облачении проживал в Нижнем Новгороде в доме Евдокии Васильевны – дочери купца В. А. Кокорева.

Кельи в Жарах. «Конечно, — пишет С. В. Рудаков, — обители с «матушками» и «келейными»в деревнях и селах продолжали существовать долгие годы после падения последних заволжских оплотов древлего благочестия, но … в тридцатых годах (ХХ века – прим. авт.) в Жарах – лесной местности за городом Балахна …. Жили келейники. Богу молились… Обитало их там 8 — 9 человек. У каждого — своя келья, свой участок – огород с луком, картошкой. Удобряли они свою землю за отсутствием навоза соломой. Скотину не держали, пасти негде – кругом одни топи. Собрав на болотах клюкву, старцы отправляли одного из пустынножителей в Балахну. Продав ее на базаре, он закупал там все необходимое и тайно возвращался назад. Порядки в обители были строгие. Ели один раз в день. Молиться сходились в келью старшего… Приблизительно в 1937 году к пустынникам нагрянули «уполномоченные» НКВД, все разграбили, книги, иконы и кельи сожгли, а келейников бросили без суда в горьковскую тюрьму… Не желая подчиняться антихристовой власти, … решили не принимать в тюрьме пищу. Один из голодавших скончался и, как ни странно, остальных отпустили. Вероятно, по причине престарелости арестованных…» (Рудаков С. В. Кельи в Жарах)

Воистину говорит Никон черногорец, что «корень семени духовнаго даже до века не оскудеет!». И сегодня, когда возрождается Поморское иночество, нам, как нельзя кстати, необходимы яркие примеры стойкости в Вере наших достопамятных предков, их стремления служити Христу, поселившись в пустыне и облекшись во святыи иноческии Ангельский образ.

Сегодня Нижегородчина – один из самых густонаселенных старообрядцами регионов России. Здесь действует около двадцати Поморских общин и групп, ведущих свое духовное начало от Соловецкого и Выговского монастырей и их славных продолжателей, местных скитников, крыющихся от преследований ради сохранения Святой Веры и соделавших историю своих скитских поселений как наказ будущим поколениям верных.

Известный русский художник Михаил Нестеров, вдохновленный произведениями Мельникова-Печерского, создал большой ряд картин на тему скитской жизни, погружающими зрителей в мир той эпохи и духовной жизни.

Источники:

Мельников П. И. Отчет о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии. НГУАК. Н. Н.: 1911. Т. 9.

Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах: Книга первая. М.: Худ. лит. , 1977.

Сметанин С. Корельский скит и деревня Корельская. Газета «Старообрядец» № 1, декабрь 1995 г.

Рудаков С. В. Каталог Семеновских святынь. Газета «Старообрядец» № 14, октябрь 1999 г.

Рудаков С. В. Кельи в Жарах. Газета «Старообрядец» № 4, декабрь 1996 г.

Старообрядческие скиты Нижегородской губернии. https://dic.academic.ru

Кобяк Н. А. Новые материалы по истории нижегородского старообрядчества. Рукописи. Редкие издания. Архивы. Из фондов библиотеки Московского университета. – М.: Археографический центр, 1997.

Матушка Матрона Михайловна Темникова (слева) с сестрой Парасковией Михайловной Кузнецовой из Сызрани

П. В. Половинкин. Хвалынский монастырь

В начале 2015 года мне в руки попала фотография инокинь явно беспоповского монастыря. Она происходит из частного собрания поморцев г. Вольска, выходцев из д. Самодуровка (Белогорное) Саратовской губернии. Посему я предположил, что сделана она в одном из ближайших монастырей или скитов. А поблизости их было очень много, разбросанных по рекам Иргиз и Черемшан.

Фотографию вместе со статьей «Редкие фото» опубликовали в Календаре ДПЦ на 2016 год. Однако, снимок оказался из Убинского монастыря, о котором говорилось в статье «Духовный неустанный труд», напечатанной в Календаре ДПЦ на 2015 год.

И, все равно, я начал собирать материалы о Хвалынском монастыре. Конечно, сделать это надо было бы лет на десять пораньше. Ушли из жизни люди, по крайней мере, три христианки, способные рассказать о тех временах из первых уст, будучи их очевидцами. И именно я проводил их в мир иной, не расспросив и не записав о монастыре ни строчки. Как я об этом теперь сожалею!

Но, все же, нашлись христиане, которые в детстве с родителями ездили в Хвалынский монастырь, родственники одной насельницы и те, кто крестил там своих детей. Благодаря их воспоминаниям и некоторым научным исследованиям о старообрядцах Хвалынска удалось собрать небольшую информацию, которой сегодня делюсь с боголюбивым читателем, продолжая тему о поморском иночестве.

Город Хвалынск — самый старый город в Саратовской области. Он был основан в 1556 году как русский сторожевой пост на волжском острове Сосновый. Поселение это управлялось келарем московского Чудова монастыря. В 1606 году оно было перенесено на место современного Хвалынска, и стало селом Сосновый Остров. С 1780 года — уездный город Хвалынск. Расположен он на правом берегу Волги, у подножия Хвалынских гор, в 232 км к северо-востоку от Саратова. С речных пристаней города ежегодно отправлялось до 56 тысяч тонн яблок. Своими садами Хвалынск славился издавна.

Хвалынск и его окрестности до революции были одним из центров старообрядчества России. Во многом благодаря старообрядцам, бежавшим из центральных областей России, эти края и были заселены. В основном здесь преобладало беглопоповское и белокриницкое согласия. Но многочисленным было и поморское согласие. В 1826 г. в Хвалынске из господствующей церкви в него перешло 26 семей. Поморское согласие стремительно распространялось и по уезду: в 1827 г., к примеру, в него перешло 3173 человека. В 1880 г. в городе насчитывалось 2117, а в уезде — 12928 старообрядцев разных согласий. В начале XX в. численный рост старообрядчества немного замедлился, но старообрядцы по-прежнему составляли значительную часть общества. В 1911 г. в уезде насчитывалось 43648 старообрядцев и 59 моленных. В Хвалынске из 15000 жителей более половины придерживалось старой веры. В 1914 г. здесь стояли белокриницкий храм, беглопоповская церковь и Поморская моленная.

В конце XIX века в Хвалынске работал иконописец Г. А. Комисаров, придерживающийся сызранской традиции иконописания. В начале ХХ века здесь жил и работал каллиграф — переписчик книг, хвалынский мещанин Василий Иванович Авдюнин. Судя по его работам и распространенности книг у поморцев — он был поморского согласия.

Большое значение в истории города Хвалынска отводится старообрядцам Кузьминым – Михайловым (или через «и» — прим авт.), начиная от родоначальника Кузьмы Михайловича – первого городского головы. В основном приписывается, что они были белокриницкого согласия. Но вот, к примеру, выходец из Хвалынска, отставной офицер Кирилл Гаврилович Кузьмин (1870 – 193?) был сельским старостой и председателем поморской общины с. Екатериновка, что на другом берегу Волги. Он считался самым богатым на селе, владел большим хозяйством, имел трактор и пароход.

Здесь, в Саратовской губернии, по реке Черемшан, неподалеку от Хвалынска было несколько монастырей старообрядцев — поповцев. Местные краеведы считают, что в них проживали и представители других согласий. Конечно же, эта версия более чем ошибочна. Такого смешения не могло быть! «Находящиеся в услужении» или иными словами в работниках, хотя и проживающих при белокриницих монастырях, поморцы твердо стояли в своей вере.

Доселе, достоверно было известно о существовании в этих краях Саратовской губернии из очерков С. И. Быстрова о ските в Алексеевском лесу (существовал до 40 – х годов XIX столетия) и об отдельных иноках, проживавших в селах Самодуровка Саратовской губернии и Теликовка Самарской губернии – из «Летописи Самодуровской общины».

По сведениям на 1909 – 11 гг. среди восьми черемшанских монастырей (из которых: 6 белокриницких и 1 беглопоповцев), несколько поодаль спрятавшись в горах, находилась обитель беспоповцев — федосеевцев, так называемый Нижний Елесин монастырь. В нем по описанию сотрудника «Исторического вестника» Оглоблина Н. Н., храма (надо понимать – по внешнему виду – прим. П. П.) не было и проживало 10 – 12 сестер. В женских монастырях Черемшана в начале XX века порядок дер­жался твердый, местами даже железный.

Что означает названия монастыря – Елесин? Чаще всего названия монастыря давались по престольным праздникам («Покровский», «Успенский») или по именам игуменов (игумений), как — то Манефин, Филицатин, и т. д. Здесь никакой аналогии не видится. Если внедряться в этимологию, то Елесин – скорее всего, от Елеся – Елисей (многим слышалось Елесей). Вот и предположим, что основателем или попечителем монастыря был некий человек по фамилии Елесин или по имени Елисей.

1920-1930-е гг. стали тяжелым испытанием для старообрядцев Хвалынского района. Сначала были упразднены все Черемшанские монастыри (1918 — 1927 гг.). Затем власти закрыли, практически, все старообрядческие церкви и моленные. Примерно в 1937 г. закрыли Поморскую моленную в Хвалынске. Это не поколебало духовную силу старообрядцев, и они стали проводить службы по домам.

Женский монастырь старообрядцев поморского согласия существовал в Хвалынске вплоть до середины 80-х годов ХХ века. О его происхождении ничего не известно.

После разорения скитов и монастырей в округе Хвалынска многие иноки(-ни) перебрались в город – одна из версий. Вторая – монастырь существовал в самом Хвалынске издавна. Примером тому являются записи местного краеведческого музея, как некий купец Молодцов (по косвенным признакам — поморского согласия) построил 5 домов (кельи) для содержания старух. Жили все в одной: бабка Матрёна Волгина из Теликовки, бабка Филиппьевна, тетка Дарья из Гаусов, Мария Антоновна, баб. Агафья из Ерёмкино. Дома для старух были по ул. Красноармейской, между Урицкого и Плеханова. Третья версия – это непосредственное отношение Хвалынского монастыря к Алтаю, что будет прослеживаться во время всего повествования.

В лихолетье в монастыре находили пристанище попавшие в беду христиане, порой с детьми. Многие христиане — поморцы из соседних городов стремились приехать сюда крестить детей, помолиться за здравие и за упокой близких, селились на время поста.

Первые воспоминания о монастыре относятся к 1920-м годам и жительнице Самары Марии Петровне Маркиной — Петровой (1887 – 1980). Ее мать Варвара Петрова овдовев, уехала в Алтайский монастырь к своей дочери инокине Агнии (удалившейся от мира еще до 1917 г.). Вернувшись в Поволжье, Варвара приняла постриг в Хвалынском монастыре с именем Вера. В свою очередь, оставшейся рано вдовой Марии Петровне с двумя малолетними детьми (Николаем и Лидией) на руках, тяжело было выжить в те сложные годы. Мать предложила им с дочерью поселиться при монастыре. Новым поселенцам утеплили и подремонтировали одну из дворовых построек (попросту — сарай), в котором они прожили десять лет — до 1934 года, пока дочь не окончила школу, и они вернулись в Самару. Мария Петровна, а позже ее дочь Лидия Ивановна, постоянно переписывались с матушками и уже со своей дочерью Зиной ездили туда помолиться и помочь старицам. По возвращении с фронта мужа очень хотелось иметь еще детей, но не получалось. После посещения монастыря в 1947 г. горячими молитвами инокинь Господь даровал сына, а потом еще пять дочерей. В поминальной книжке Марии Петровны Маркиной есть имена инокинь: Агнии, Веры и Марфы.

Инокини носили одежды темно-серого цвета: кофту с длинными рукавами, длинную суконную юбку и наглухо заколотый под булавку платок. Якобы, даже в 1950 – е годы некоторые еще носили мантию, то есть имели иноческий постриг.

В 1950-60-х годах монастырь располагался в г. Хвалынске на самой крайней к Волге улице – Красноармейской, в значительной отдаленности от других домов. Это был небольшой домик, состоящий из двух комнат (в одной жили, а в другой была моленная), разделенных сенями. Рядом — несколько надворных построек, погреб и огород. Всегда все было ухожено, огород по-хозяйски засажен, двор прибран. В доме простота и уют, чистота и порядок, полы вымыты. Соседи относились к инокиням уважительно и сочувственно, а местные староверы помогали им в тяжелых работах.

В начале 50-х годов в монастыре проживало 6 насельниц преклонного возраста, среди них: Марфа, Феоктиста, Александра, Машкова Феодора и ее сестра (имя которой не известно, обе из с. Пановки Ульяновской обл.). Наставница Матрона Михайловна Темникова — 1874 года рождения, девица, родом из д. Пановка Ульяновской области. После раскулачивания ее семья разбежалась кто куда. Матрона Михайловна поселилась в монастыре около 1950г., умерла 18 июля 1961 г. Ее вспоминают: высокая, строгая, немногословная. Внешне строгая матушка Матрона была доброй, душевной и все понимающей христианкой. Матушка Марфа была родом из г. Кузнецка Пензенской области – небольшого роста, худенькая, находчивая и с феноменальной памятью. Когда была в силе — занималась хозяйством, заготовками, ходила с гостившими в монастыре христианскими детьми за яблоками, ухаживала за гостями. Детей держала в строгости, даже не называла их по именам, только «мальчишка» или «девчонка – идите сюда!». В последнее время практически не вставала с постели.

Один случай поразил проживающую в монастыре девочку, но на всю жизнь научил ее различать чистое и поганое. Однажды, во время похода за яблоками в августовскую жару девочке захотелось пить. Матушка Марфа дала ей сделать только один глоток воды из носимой с собой маленькой бутылочки. Но тут же, сходив по малой нужде (простите за подробности!), матушка трижды омыла руки водой. «Как же так?!» — удивлению девочки не было предела. Матушка Марфа объяснила, что после «этого» дела, человек становится «поганым» и ангел-хранитель отходит от него. А помыв руки трижды с молитвою, дома глядя на иконы, а в поле – на восток, человек очищается. И ангел снова подходит к нему.

Матушка Александра (ее уважительно все называли тетя Саня), страдавшая болезнью ног, чаще лежала на печке, оттуда же читала жития святых во время обеда. Обедом сначала потчевали гостей за столом в передней, потом садились сами матушки за маленький столик, приставленный к лавкам. Приезжающих в монастырь на моленье селили на подловке, где было несколько тюфяков для сна. Там же хранились воск, свещи и яблоки. Ароматом от всего этого было заполнено все пространство, что наводило особое умиротворение на постояльцев.

Некоторое время в Хвалынском монастыре проживала Жаворонкова Мария Ивановна, позже уехавшая в Убинский монастырь на Алтае. Предположительно ее отъезд был обусловлен тем, что местные насельницы уже не имели иноческого образа, а были к тому времени лишь черноризицами. На Убе она приняла постриг.

На чердаке сарая стоял гроб. Он был предназначен для той из матушек, которая первая преставится. Особо некому было все организовывать, вот и готовились к погребению заранее.

Спали матушки на печке и лавках в небольшой комнате. Никаких кроватей не было. Но однажды привезли крестить мальчика, а он заболел. Для матери и ребенка поставили в передней кровать, которую, видимо, взяли у соседей.

Крещений в монастыре было много. Временами ставили по три купели.

Старицы, не смотря на свои болезни, строго соблюдали устав о трапезе сами и того же требовали от приходящих. Вспоминают случай, когда, поселившимся на время Успенского поста детям, подали к столу пустую кашу. Матушка Марфа из жалости предложила хотя бы тыквенными семечками ее посыпать. Наставница Матрона Михайловна не разрешила. А когда на праздник Преображения Господня пасечник принес воск и мед, то в первую очередь медом угостили детей.

Жили очень скудно: огородом и подаяниями. Собирали дикорастущие яблоки (дичок) и груши, терн, малину и ежевику. Заготавливали травы для чая и лечения. Местные рыбаки иногда приносили рыбу. Заготавливали. Щи варили из сушеной рыбы. Чтобы подольше сохранить молоко, его держали в крынках на льду в погребе.

Но при этом матушки всегда помогали нуждающимся: бездомной женщине, которой на печке была устроена лежанка; живущей неподалеку семье с девятью детьми; про Маркиных уже писалось; порой из Сызрани приходили родственники матушки Матроны с коровой, на которую нагружали продукты. Летом рядом с домом инокинь в землянках без окон и дверей, занавешенными материей, жили старцы. Спали они на лежанках из соломы. Там же они и питались. Еду им чаще всего относили дети, пришедшие в монастырь с родителями на моленье. На зиму старцев забирали к себе местные христиане.

Отдельной поморской моленной в Хвалынске уже давно не было, и все, приходящие в монастырь христиане — поморцы молились вместе с матушками.

Одна из старейших служительниц Самарской общины Мария Петровна Кузьмина (1932 г. р.) посещала монастырь со своей свекровью в 1960-70 гг., где в углу моленной комнаты стояла большая икона Пресвятой Богородицы. Этот образ настолько поразил ее своей красотой и сиянием, что все остальное осталось незамеченным.

После постройки ГЭС в 1967 году обитель попала в зону затопления берегов Волги. Матушки приобрели дом на ул. Ленина под № 167. Там уже проживали Феоктиста с племянницей Феодорой. Современники вспоминают еще двух стариц, которых местные жители называли провидицами: Агрофена (Агрипина) Александровна и Таисия Ивановна (из с. Рудники, близ Хвалынска). Они лечили людей.

До 1970 г. здесь насчитывалось до 100 поморцев, хотя на службу приходило около 30.

После смерти Феодоры в середине 1980-х годов ее племянница увезла все церковное имущество. Дом продали. Монастырь прекратил свое существование.

По некоторым сведениям регулярные службы поморцев в Хвалынске прекратились только в 1995 г. Община собиралась еще некоторое время только по большим праздникам (15-20 человек).

В статье использованы воспоминания Даниловой Е. П. (г. Сызрань), Коноваловой З. П., Кузьминой М. П. и Болесовой О. Е. (г. Самара), Жаворонковых И. М. и К. П. (г. Кузнецк) – записанные автором в 2015 – 16 гг.

Источники:

Полозов С. П. История старообрядчества Хвалынского района Саратовской области. http://samstar-biblio.ucoz.ru/publ/44-1-0-97

Обухович С. А. Черемшан как центр старообрядчества Поволжья // Вестник Волжского университета имени В.Н.Татищева. Сер. «История». Вып. 8. – Тольятти: Изд-во ВУиТ, 2006.