Я пока еще ничего не знаю про старообрядчество

А.В. Подстригич

Фильм «Экскурсия по Московскому Преображенскому старообрядческому монастырю»

Фильм-экскурсия, где ведущий, А.В. Подстригич, рассказывает о московском Преображенском монастыре и Преображенском кладбище.

Ведущий: А.В. Подстригич

Операторская работа: М.Б. Пашинин

Продюсер: М.Б. Пашинин

Фильм создан в 2020 г. при финансовой помощи «Фонда президентских грантов»

К.Я. Кожурин

К. Я. Кожурин. «Соловецкое сидение»

«Соловецкое сидение»

(к 350-летию со дня начала)

В 1668 году началась осада царскими войсками главной святыни Русского Севера — Соловецкого монастыря, с самого начала никоновской реформации ставшего одним из главных оплотов старой веры. «Соловецкий монастырь был четвертой по значению обителью северной Руси — первым форпостом христианства и русской культуры в суровом Поморье, в “лопи дикой”, опередившим и направлявшим поток русской колонизации… Преподобные Зосима и Саватий выдержали необычайно суровую жизнь на острове, но уже Зосима, настоящий организатор монастыря, представляется нам не только аскетом, но и рачительным хозяином, определившим на века характер северной обители. Соединение молитвы и труда, религиозное освящение культурно-хозяйственного подвига отмечает Соловки и XVI и XVII веков. Богатейший хозяин и торговец русского Севера, с конца XVI века военный страж русских берегов (первоклассная крепость), Соловки и в XVII веке не перестают давать Русской Церкви святых»[1].

Мирная жизнь обители продолжалась до 1653 года, когда патриарх Никон при поддержке царя Алексея Михайловича начал церковную реформу, расколовшую русское общество на два непримиримых лагеря. Еще в 1658 году, 8 июня, состоялся Соловецкий «черный» (т. е. иноческий) собор по поводу разбора присланных из Москвы новопечатных книг. Принесли книги, стали их читать и просматривать, увидели «чины нововводные», хулу на двуперстное крестное знамение, которым знаменовались святые Зосима и Саватий Соловецкие, Сергий Радонежский и Кирил Белозерский. «Видите, братия, — со слезами на глазах сказал архимандрит Илия, — последнее время: восстали новые учители и от веры православной и от отеческаго предания нас отвращают, велят нам служить на ляцких крыжах по новым служебникам. Помолитесь, братия, чтобы нас Бог сподобил в православной вере умереть, яко же и отцы наши, и чтобы латынской службы не принимать». После тщательного изучения текстов новопечатных книг и сверки их с древними рукописями (в Соловецком монастыре была богатейшая по тому времени библиотека древних манускриптов) собор вынес решение: «Новых книг не принимать, по ним не служить и за отца архимандрита стоять…»

Новые книги были снесены в «казенную палатку», а иноки Соловецкого монастыря продолжали совершать богослужение по старым книгам. Вместе с тем в течение нескольких лет они написали царю пять челобитных, в которых умоляли его лишь об одном: разрешить им оставаться в вере своих отцов. «По преданию Никона, патриарха бывшаго, и по новоизложенным его книгам, проповедают нам ныне Никоновы ученицы (ученики) новую незнаемую веру, ея же веры мы и прадеды и отцы наши до сего дни не слыхали», а отеческую «нашу православную веру похулили и весь церковный чин и устав нарушили, и книги все перепечатали на свой разум, богопротивно и развращенно». «Плачемся вси со слезами, помилуй нас, нищих и сирот, повели, государь, нам быти в той же нашей старой вере, в которой отец твой, государев, и все благоверные цари и великие князи скончались, и преподобные отцы Соловецкой обители: Зосима, Саватий, Герман и Филипп митрополит, и вси святии отцы угодили Богу».

Для соловецких иноков, как и для всех искренне верующих русских людей XVII столетия, измена старой вере означала измену самой Христовой Церкви и Самому Богу. А потому, подобно первым христианам, они соглашались скорее идти на пытки, мучения и верную смерть, нежели отступить от веры, в которой спасались их предки. Эту мысль четко выразили авторы составленного уже в конце XVII века «Тропаря Соловецкаго монастыря преподобномучеником новым, пострадавшим за Христа» (глас 4):

Земных благ возненавидели есте

И небеснаго царя Христа, Сына Божия, возлюбили есте,

Многообразныя раны претерпели есте

И кровию своею Соловецкий остров вторым освящением освятили есте,

И венцы от Бога яве приясте,

О нас молитися прилежно, блажени,

Память всепразднъственную вам совершающим.

Тем временем в Москве Никон оставил патриарший престол (1658), и появилась робкая надежда на возвращение к старой вере. Преследования ревнителей древлего благочестия на время прекратились, протопопы Аввакум, Иоанн Неронов и другие были возвращены из ссылки, и в Соловецком монастыре продолжали служить по-старому. О Соловках и их стоянии в вере как будто на время забыли…

Однако надежды на восстановление древлеправославия оказались тщетными. 1 июля 1659 года скончался соловецкий игумен Илия, а в марте 1660 года в Москве поставили в архимандриты Соловецкой обители иеромонаха Варфоломея, который, прибыв в монастырь, отстранил старых советников из состава монастырского собора и ввел туда новых, угодных себе. Новый архимандрит пытался вводить в монастыре и новые порядки. Так, в 1661 году он предпринял попытку ввести в обители недавно принятое в Москве «наречное» пение вместо древнего «наонного». Это вызвало ропот среди братии монастыря, а головщики (руководители церковных хоров) продолжали по-прежнему петь по старинным певческим книгам. В 1663 году Варфоломей совершает новую попытку реформирования, но она снова заканчивается полным крахом. Братия монастырская крепко стояла за старину. Как раз в это время на Соловках старец Герасим Фирсов написал «Послание к брату», в котором привел многочисленные свидетельства в защиту двуперстия, а старец Феоктист составил «Слово об антихристе и тайном царстве его», где доказывал идею о том, что антихрист уже царствует в мире духовно, а Никон — предтеча его.

В 1666 году архимандрит Варфоломей отправляется на собор в Москву и открыто переходит на сторону новообрядцев. Здесь он доносит властям об упорстве соловецких иноков, не желающих принимать никоновскую реформу. В ответ снаряжается особая комиссия во главе с архимандритом Спасо-Ярославского монастыря Сергием, которая 4 октября 1666 года прибывает на Соловки.

По прибытии комиссии в обитель был созван «черный» собор, на котором соловецкие иноки говорили: «Прежде от Соловецкого монастыря вся русская земля просвещалась всяким благочестием, и ни под каким зазором Соловецкий монастырь не бывал, сиял как столп и утверждение. А теперь вы учитесь новой веры от греков, когда греческие учители сами лба перекрестить по подобию не умеют и без крестов ходят». После долгих споров и пререканий о вере архимандрит Сергий, не солоно хлебавши, возвратился в Москву.

Вслед архимандриту была послана царю челобитная (вторая по счету), в которой говорилось: «Прислан к нам с Москвы в твое царьское богомолье, в Соловецкой монастырь, Ярославля Спаского монастыря архимарит Сергей с товарыщи учити нас церковному закону [по] преданным книгам… И милости у тебя, великого государя, вси со слезами богомолцы твои и раби твои государевы молим и просим: помилуй нас, благочестивый, милосердый великий государь, царь и великий князь Алексей Михайловичь, всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, посли нам, якож Отец Небесный, всещедрую свою и великую милость, не вели, государь, ему, священноархимариту Сергею, прародителей твоих государевых, благоверных царей и благочестивых великих князей, и началников наших и великих чюдотворцов, преподобных и богоносных отец Зосимы и Саватия и Германа и преосвященного Филиппа, митрополита Московского и всея Русии, предания нарушать. И вели, государь, в том же предании быти нам, в коем чюдотворцы наши и прочии святии отцы, и отец твой, великого государя, благочестивый великий государь, царь и великий князь Михаило Федоровичь всея Русии, и дед твой государев, блаженный Филарет Никитичь, Московский и всея Русии патриарх, богоугодным своим житием препроводиша дни своя, чтоб нам, богомолцам твоим и трудником, врознь не розбрестися и твоему, великого государя, богомолию, украинному и порубежному месту, от безлюдства не запустеть»[2].

Но царю было не до преподобных русских чудотворцев и не до своего «порубежного богомолия». Он уже грезил о литургии в храме Святой Софии константинопольской и мысленно примерял на себя византийский венец. Челобитная соловецких иноков была оставлена без ответа. Вместе с тем власти удовлетворили их просьбу о смещении прежнего архимандрита Варфоломея. Однако новым архимандритом монастыря был поставлен не Никанор, которого желала видеть на этом месте монастырская братия, а совсем иной человек. 23 июля 1667 года был принят патриарший указ о поставлении соловецким архимандритом бывшего московского строителя Иосифа, единомышленника Варфоломея. Ему было поручено ввести в Соловецком монастыре новые обряды. Узнав об этом, соловляне послали соборных старцев навстречу новому архимандриту с прямым вопросом: по каким книгам он будет служить в монастыре — по старым или по новым?

Когда соловецкие иноки узнали о том, что Иосиф — сторонник новообрядцев, то под благословение к нему не подошли. 15 сентября 1667 года в Спасо-Преображенском соборе монастыря состоялось заседание черного собора, на котором присутствовали и миряне. Теперь, после публичного, с участием «вселенских патриархов», проклятия старых обрядов в Москве на печально знаменитом соборе 1666–1667 годов, стало ясно, что проводить прежнюю политику игнорирования церковной реформы уже не удастся. Надо было принять определенное и прямое решение. Соловецкий черный собор категорически отверг новые книги и обряды и отказался признать Иосифа своим архимандритом.

Вдобавок, вскрылись еще кое-какие интересные факты: прибывшие в Соловецкий монастырь архимандриты Варфоломей (бывший) и Иосиф (нынешний, не принятый черным собором) пытались тайно провезти в монастырь целую ладью вина для спаивания братии. «А как к нам приехали, ей тебе, великому государю, пишем не затевая, малых и средних и болших вина 39 бочек, да меду и пива бочек с пятнадцать. И в том твоя, великаго государя, воля, то питье мы у них пред манастырем на пристанищи, по прежнему монастырскому чину, по преданию чюдотворцев, розбили все»[3].

В день собора Иосифу была вручена общая челобитная о вере, в которой говорилось о бесполезности присылки новых увещевателей и о готовности соловецких иноков стоять насмерть: «И вели, государь, на нас свой меч прислать царьской, и от сего мятежнаго жития преселити нас на оное безмятежное и вечное житие; а мы тебе, великому государю, не противны»[4]. И случилось неслыханное: в ответ на смиренные просьбы соловлян 3 мая 1668 года царским указом для приведения в повиновение мятежной обители на Соловки была послана воинская команда. Началась чудовищная по своему святотатству восьмилетняя осада главной православной святыни Русского Севера.

22 июня 1668 года стрельцы под командованием стряпчего Игнатия Волохова высадились на Соловецком острове. Иноки заперлись в обители, причем на одном из общих собраний предложили всем колеблющимся братьям, а также мирянам заблаговременно удалиться из монастыря. Таких оказалось немного — около 40 человек. Остальные, числом до полутора тысяч человек, решили стоять насмерть за старую веру и «будущих святых сладости получити», нежели, приняв новоустановленные предания, временно пребывать в сладости земного жития.

Целых четыре года Волохов со стрельцами стоял под монастырем, весной и летом «разныя озлобления… творяше», обстреливая его из пушек и пищалей. Осенью же отходил к берегу, в Сумской острог, не давая выходить из монастыря, приказывая хватать служебных старцев и слуг и после различных мучений предавать смерти. Однако местное поморское население активно помогало осажденным инокам, поставляя в монастырь необходимые съестные припасы и уведомляя о военных приготовлениях к осаде. Да и сами стрельцы, набранные в основном из жителей северных городов, неохотно участвовали в блокаде святого места. Ладьи с солью, рыбой и хлебом, направлявшиеся из района Сумского острога в Архангельск, постоянно «сбивались с пути» и приставали к Соловецким островам. Летом 1670 года Волохов разослал во все соловецкие усолья «наказные памяти», угрожавшие смертной казнью «безо всякого милосердия и пощады» за поездки в монастырь и письма туда. Но и это не помогло. Поморы не прекращали поддерживать осажденный монастырь. В результате Волохов, «ничтоже успев», царским указом был отозван в Москву.

Вместо Волохова на разорение Соловецкой обители в 1672 году был послан сотник московских стрельцов Климент Иевлев, человек лютый и немилостивый. К прежним 225 стрельцам было прибавлено еще 500. За два года Иевлев сотворил «зельнейшую тесноту» и «горчайшую нужду» святому месту: пожег вокруг монастыря все келии, «устроенные для упокоения иноков», скотный двор вместе с животными на острове Большая Муксалма и рыболовецкие снасти, пытаясь взять затворников измором. Но жестокий сотник принял за свои злодеяния справедливую кару от Бога: «поражен язвою согнития» и в болезненных страданиях взят в Москву.

В 1674 году «пришел под киновию» новый воевода Иван Мещеринов «и с ним воинов тысяща триста… со многими стенобитными хитростьми». При этом «неблагонадежные» стрелецкие начальники были заменены «новокрещенными иноземцами» рейтарского строя (майор Келин, ротмистр Буш, поручики В. Гутковский и Ф. Стахорский). Царь прекрасно понимал, что сердце пришлых наемников, с трудом изъяснявшихся по-русски и принявших чужую веру из корыстных побуждений, не дрогнет перед осквернением православной святыни. «Обитель неблагодарно восхоте разорити и собра рать… богоборну и злочестиву, немца и поляков»[5].

Теперь, когда прибыли настоящие специалисты военного дела, осаду монастыря стали вести по всем правилам военного искусства того времени. Близ неприступных крепостных стен построили городки и шанцы, и обстрел обители стал постоянным и целенаправленным. Одновременно под три монастырские башни велись подкопы.

Но несмотря на жестокую осаду, соловецкие иноки продолжали богослужения. Отчаявшись в помощи и милости человеческой, «с горькими слезами и воплем» просили они помощи и заступления у Бога, Пречистой Владычицы Богородицы и преподобных Зосимы и Саватия. Молитвами и слезами и «дненощенными богостоянии противу ратных вооружахуся». В обители пелось по два молебна каждый день, чтобы солдаты не поимели «дерзновения внити во ограду монастыря».

И тогда произошло настоящее чудо: «премилостивый Господь, близ всем призывающим И (Его. – К. К.) воистину, посла на ня (них — К. К.) мор великий, знамениями язв являемый». За три-четыре дня умерло около 700 человек. Испуганные этим знамением, многие из оставшихся в живых стрельцов постригались в иночество и покаянием очищали свои души. Незримое заступничество преподобных отцов Зосимы, Саватия и Германа ограждало обитель от многих приступов и пушечных выстрелов.

Но воевода Мещеринов не останавливался ни перед чем. В безумном ослеплении приказал он своим приспешникам нацелить пушку в самый алтарь соборной церкви монастыря и стрелять. Ядро, пролетев через окно, ударило в образ Всемилостивого Спаса, находившийся в самом алтаре. Но этого показалось мало. Обстрел обители начался сразу из трех орудий (на 160, 260 и 360 железных ядер). После первых двух выстрелов ядра, пролетев над самыми крестами монастырских церквей, рвались на пустынном месте, а после третьего — одно разорвалось у гробницы преподобного Германа. В это время в церкви преподобных Зосимы и Саватия свещевозжигатель увидел «старца святолепна», подходившего к священным ковчегам со словами: «Братие Зосимо и Саватие, востаните, идем к Праведному судии Христу Богу, суда праведна на обидящия ны (нас — К. К.) просити, котории нам покоя и в земли дати не терпят». Преподобные же, восставши в своих раках, отвечали: «Брате Германе, иди почивай прочее, уже отмщение обидящим ны посылается». И вновь возлегши, почили, и «пришедыи святолепныи старец невидим бысть».

Отцы Соловецкой обители отслужили благодарственные молебны Господу и преподобным чудотворцам, и еще на долгое время обитель оставалась не только недоступной воинам, но и «стреляния пушек и писчалей» не вредили ей, и никакие создаваемые трудности не могли поколебать духа иноков в их сопротивлении.

Убедившись в бесполезности артиллерийского обстрела обители, Мещеринов избрал иную тактику. Стрельцы копали рвы, делали подкопы, в которые закладывали порох, строили башни и лестницы высотой с монастырскую стену. Тогда «некий белец» (т.е. мирской человек), соловецкий служитель Димитрий с высоты монастырской ограды крикнул осаждающим: «Почто много, о, любезнии, труждаетеся, и толикия подвиги и поты туне (напрасно — К. К.) и всуе проливаете, приступающе ко стенам града? Зане (ведь — К. К.) и пославый вы государь царь, косою смертной посекаяся, света сего отходит». Осаждавшие не приняли этих слов всерьез, посчитав их пустым юродством. Но слова эти оказались пророческими.

Зимой 1675–1676 годов Мещеринов со стрельцами остался под стенами обители, рассчитывая на скорый успех зимней кампании. 23 декабря 1675 года он совершил «великий приступ». Однако надежды Мещеринова не оправдались. Потеряв поручика Гутковского и свыше ста стрельцов, он вынужден был отступить. Монастырь, казалось, был неприступен…

Но, как пишет старообрядческий историк Симеон Дионисьевич, случается «домом великим от домашних развращатися, случается и исполином храбрым от приближенных умерщвятися, случается градом крепким и непреборимым от своих соплеменник предаватися». Нашелся предатель. Некий монах по имени Феоктист ночью приходит в стан врага, оставив «обещание свое и отеческую обитель», «оставляет и древлецерковное благочестие, лобызает Никоново новопредание» и подобно Иуде предает затворников в руки палачей, указывая тайный проход через стену.

Хотя предатель пришел в полк к Мещеринову еще 9 ноября 1675 года и обещал помочь без труда овладеть обителью, но из-за светлости ночей воины не осмеливались войти в нее. И лишь в ночь на 22 января 1676 года несколько десятков стрельцов под командованием майора Степана Келина проникли в монастырь через указанное Феоктистом окно под сушилом у Белой башни. В эту ночь разыгралась страшная буря, лютый мороз объял северную землю, а обильно падавший снег заграждал видимость стражникам. Соловецкому сотнику Логину, спавшему в своей келии, был голос: «Логине, востани, что спиши, яко воинство ратующих под стеною, во град будут скоро». Пробудившись и никого не увидев, Логин перекрестился и снова заснул. Во второй раз голос пробудил его от сна: «Логине, востани, что беспечально спиши? Се воинство ратник во град входит!» Встав, он проверил стражу и, вновь осенив себя крестным знамением, уснул. Когда же в третий раз он услышал: «Логине, востани, воинство ратующих уже во град вниде!», то, разбудив отцов обители, поведал им о своем троекратном явлении. Старцы собрались в церкви принести молебное пение Господу, Пресвятой Богородице и преподобным чудотворцам, а затем, отслужив полунощницу и утреню и не видя опасности, разошлись по своим келиям.

В первый час ночи предатель Феоктист и воины, собравшиеся в сушильной комнате под крепостной стеной, сбили замки, открыли монастырские ворота и впустили оставшееся войско в святую обитель. Услышав шум, мужественные стражи Стефан, Антоний и прочие стражники и иноки числом до 30 вышли навстречу ворвавшимся, но тут же были убиты. Затворившимся по келиям инокам было обещано, что им не будет причинено никакого зла, и тогда монастырские отцы, «веру емше лису тому», вышли навстречу «победителям» с честными крестами и святыми иконами. Однако воевода, забыв про данное им обещание, нарушил клятву и приказал отобрать кресты и иконы, а иноков и бельцов развести по келиям под караул.

Проникнув в обитель, стрельцы начали бесчеловечную расправу над иноками. Мещеринов лично допрашивал старцев, задавая один и тот же вопрос: «Почто противились самодержцу и воинство посланное отбивали от ограды?» Первым был приведен сотник Самуил, который мужественно отвечал: «Не самодержцу аз противихся, но за отеческое благочестие и за святую обитель мужествовах, и хотящих разорити преподобных отец поты не пущах во ограду». Мещеринов приказал стрельцам избивать Самуила до тех пор, покуда тот не предал свою душу Богу. Тело его было брошено в ров.

Архимандрита Никанора, который от старости и многолетних молитвенных трудов уже не мог передвигаться сам, на допрос привезли на «малых саночках». Престарелый архимандрит бесстрашно отвечал мучителю: «Понеже (потому что — К. К.) Божиих неизменных законов, апостольских и отеческих преданий посреде вселенныя живущим соблюдати не попущают нововнесенные уставы и новшества патриарха Никона, сих ради удалихомся мира, и в морскии сии оток (остров — К. К.) в стяжание преподобных чюдотворцев вселихомся… Вас, иже растлити древлецерковныя уставы, обругати священныя отец труды, разрушити богоспасительныя обычаи пришедших, во обитель праведно не пустихом».

Не постеснявшись ни иноческого образа, ни «святолепных» седин старца, ни его великого священнического сана, воевода стал осыпать отца Никанора «бесчестною бранию и нелепыми словесы». Но и этого показалось ему мало. Мещеринов, лично избив старца тростью и выбив у него зубы, приказал за ноги вытащить его за монастырскую ограду и бросить в ров, на лютый мороз в одной сорочке. Всю ночь страдалец боролся с ранами и морозом, а с рассветом «изыде дух его от тьмы настоящей жизни в немерцающий присносущный свет, и от глубочайшаго рва в превысочайшее Небесное Царство».

Следующим был допрошен соборный старец Макарий, смело обличавший кощунственные поступки стрельцов. Он также был избит до полусмерти немилосердным воеводой, с издевками выволочен стрельцами за ноги и брошен замерзать на лед. Искусным монастырским мастерам древорезцу Хрисанфу и живописцу Феодору с учеником Андреем отсекли руки и ноги, а затем отрубили и головы. Одних иноков и бельцов за шеи и «междуребрия» подвешивали на острые крюки, других, привязав за конские хвосты, волочили по острову, «дондеже (пока — К. К.) души испустят». Пощады не было даже для больных и немощных — их за ноги волочили на морской берег. Там во льду была вырублена огромная яма без воды. Туда, связав по двое, посадили 150 человек и начали медленно пускать воду. На дворе стоял жестокий мороз, и все страдальцы были заморожены живьем. И лишь немногих, предварительно избив, бросали в подвалы или отправляли в ссылку.

Ярости и жестокости мучителя не было границ. По списку, поданному Мещериновым новому, назначенному из Москвы настоятелю, в живых значилось лишь 14 иноков. Всего же в обители было замучено порядка пятисот иноков и бельцов! Земля и камни острова обагрились кровью неповинных страдальцев соловецких. Морская губа, омывающая монастырь с запада, вся была завалена телами убитых, заживо замороженных и казненных монахов и бельцов. Во множестве их тела были свалены около монастырских стен и болтались на виселицах и деревьях. После расправы тела убиенных и разрубленных на части мучеников еще с полгода лежали непогребенными, пока не пришел царский указ — предать их земле.

Но Мещеринов и на этом не остановился. Казни и убийства сопровождались кощунственным разграблением монастырских святынь (предвосхищение будущего «изъятия церковных ценностей»). Он «экспроприировал» не только собранные за много веков пожертвования и казну, но и бесценные монастырские святыни, в том числе церковную утварь и иконы. И лишь когда обитель была полностью разорена, Мещеринов посылает к царю гонца, возвещая о «победе».

Однако царю уже не суждено было об этом узнать: на следующий же день после взятия Соловецкого монастыря, 23 января 1676 года, он внезапно заболевает, а неделю спустя, 29 января, в канун дня воспоминания Страшного суда Божия, умирает. «И по смерти его той же час гной злосмрадный изыде из него всеми телесными чувствы, и затыкающе хлопчатою бумагою, и едва возмогоша погребсти его в землю»[6]. Ранняя смерть царя была воспринята на Руси как Божия кара за гонения и отступничество от древлего православия. Предание говорит о позднем раскаянии царя Алексея Михайловича: заболев, он воспринимает свою болезнь как Божью кару и решает снять осаду с монастыря, послав своего гонца с вестью об этом. И как раз в день смерти царя у реки Вологды встречаются оба гонца: один с радостной вестью о прощении обители, а другой — о ее разорении.

Промыслительным образом были наказаны и святотатцы, разорившие Соловецкую обитель. Новый царь, Феодор Алексеевич, расследовав обстоятельства штурма и разграбление монастырских богатств, велел наказать Мещеринова за превышение полномочий и заточить его на тех же Соловках. Предатель же Феоктист, посланный после взятия монастыря приказным старцем в Вологду, повредился умом и ударился в блудную страсть, после чего заболел неизлечимой болезнью и сгнил заживо.

По окончанию расследования уцелевших после «соловецкого сидения» иноков перевезли на материк. Святоотеческие уставы и предания были изменены на новые, а братию заменили на сторонников никонианских реформ, собранных из разных монастырей. О духовном уровне этих новых насельников свидетельствуют жалобы архимандрита Макария патриарху Иоакиму: житье на Соловках, по сравнению с другими монастырями, «вельми нужно» (бедно), иноки «поскучили», не желают есть палтусины, трески и семги, а летом «из монастыря хотят вон брести», даже не спросясь у настоятеля[7].

Насилие и поругание святого места отрицательно сказалось на последующей судьбе Соловков. Святые церкви опустели, приток паломников сильно сократился, не стало и настоящих подвижников благочестия. Былая слава уже никогда более не возвращалась к Соловецкому монастырю, ставшему тюрьмой для заточения инакомыслящих.

[1] Федотов Г. П.Святые Древней Руси. М., 1990. С. 161–162.

[2] Денисов С.История об отцах и страдальцах соловецких: Лицевой список из собрания Ф. Ф. Мазурина. М., 2002. С. 227–228.

[3] Цит. по: Чумичева О. В.Соловецкое восстание 1667–1676 гг. Новосибирск, 1998. С. 47.

[4] Материалы для истории раскола за первое время его существования. Под ред. Н. И. Субботина. Т. III. М., 1878. С. 210.

[5] Бубнов Н. Ю. Неизвестная челобитная Игнатия соловецкого царю Федору Алексеевичу // Рукописное наследие древней Руси. Л., 1972. С. 102–103.

[6] Пустозерская проза: Сборник. М.,1989. С. 231.

[7] Материалы для истории раскола. Т. III. С. 447–449.

К.Я. Кожурин

К. Я. Кожурин. Церковные соборы 1666-1667 гг. как водораздел русской истории

«И тма тяжка… покры тогда Россию».

Андрей Денисов. Слово надгробное Петру Прокопьеву

Ты была Христова
До шездесят шестова…

Старообрядческий духовный стих
«О никонианах»

Еще задолго до начала никоновских «затеек» на Руси, когда ничто, казалось бы, не предвещало грядущей катастрофы, постигшей Русскую Церковь, послышались первые голоса, предупреждавшие о роковой опасности.

В конце XVI века западнорусский богослов и проповедник Стефан Зизаний (1550—1634), по просьбе князя Константина Острожского, сделал перевод с греческого языка 15-го Огласительного поучения святого Кирила Иеросалимского. Перевод сопровождался комментариями самого Зизания и был издан в 1596 году в Вильно на белорусском и польском языках под названием «Казанье святого Кирилла об антихристе и знаках его, с расширением науки против ересей розных». Зизаний, основываясь на Священном Писании, напоминал, что в 1492 году началось восьмое тысячелетие от Сотворения мира и что именно в этот период, согласно пророчествам, должно произойти Второе Пришествие Христа. В современности Зизаний видел все признаки наступающих «последних времен» и утверждал, что римский папский престол — это и есть престол антихристов. «Причем, называя римского папу антихристом, Зизаний указывал не на конкретную личность какого-либо папы, а равно и не на последнего “князя тьмы”, который воцарится непосредственно перед пришествием Христа. Папство имелось в виду в смысле церковного института, церковной организации, а отдельные представители этого института — предтечи антихриста, его слуги. Для них главное — подорвать веру в Христа и Церковь»[1].

Мысли Стефана Зизания о приближении царства антихриста нашли в дальнейшем свое продолжение. Около 1622 года в Киевской православной митрополии появляется фундаментальное антикатолическое сочинение — «Палинодия» Захарии Копыстенского (ум. 1627). В предисловии к «Палинодии» Захария Копыстенский излагает свою схему последовательных отпадений христиан к миру антихриста. По его мнению, с 1000 года сатана обосновался в Риме. «Число 1000 приобрело для православного теолога огромное значение. Захария Копыстенский толкует его в августиновской традиции как свершившееся и исходит из положения о “связании” сатаны на 1000 лет в момент первого пришествия»[2]. Именно торжеством антихриста в Риме с 1000 года от Рождества Христова он объяснял разделение христианской Церкви на католичество и православие, а точнее — отпадение католиков от Церкви. Особое значение в этом контексте приобретало такое событие, как Крещение Руси князем Владимиром в 988 году (то есть приблизительно в то же время) и образование Русской Церкви. Хотя Рим отпал от истинной веры, но зато в Церковь вступила Русь, заняв место Рима в священной пентархии (власти пяти патриархов).

Далее Захария Копыстенский обращался к известному апокалипсическому числу 666, сложение которого с первой датой давало 1666-й год. При этом он раскладывал число на последовательные этапы — 1000 — 1600 — 1660 — 1666… Каждая из этих дат связывалась им с каким-либо церковным расколом. Итак, следующим этапом отпадения явился по схеме Захарии Копыстенского 1600 год. Как раз около этого времени — в 1596 году — произошло новое нападение антихриста на истинную веру, причем именно на ту часть христианского мира, которая, по мысли Захарии Копыстенского, хранила наследие крестителя Руси — Киевскую митрополию. Это была печально известная Брестская уния, заключенная между католической и украинско-белорусской православной церквями, уния, в результате которой православные Западной Руси фактически лишились трехчинной иерархии. «Заключение Брестской унии Захария Копыстенский объясняет происками римского папы-антихриста и воспринимает как событие космического масштаба. В его понимании судьбы мира зависят теперь от противоборства униатов и сторонников православия. Очевидно, в случае дальнейшего сохранения унии, он подразумевал вмешательство небесных сил. Согласно библейским пророчествам, второе пришествие начнется для спасения Христом своих гонимых, преследуемых антихристом избранников. Безусловно, последнюю на земле общину истинно верующих Захария Копыстенский видел в киевской православной митрополии. По пророчеству “Палинодии”, дальнейшее развитие связанных с антихристом событий произойдет в 1660 году и, окончательно, в 1666 году. Эти даты обозначали следующие ступени отпадений. В тексте “Палинодии” они не имели исторических привязок. Что именно произойдет в последнем, 1666 году — конец света или земное воплощение антихриста, Захарий Копыстенский точно не оговаривал. Его схема могла интерпретироваться как в том, так и в другом направлении»[3].

Похожие представления об отпадениях от истинной веры развивал в своих сочинениях другой видный украинский писатель-полемист, афонский инок Иоанн Вишенский (около 1550 — после 1621). Иоанн Вишенский говорил об отступничестве униатов, которые поставили своими безрассудными действиями под угрозу судьбы всего мира. В его сочинениях утверждалось, что благодаря нескольким отпадениям, антихрист уже торжествует над миром, и близок конец света и час расплаты подчинившихся сатане. Однако никаких конкретных чисел Иоанн Вишенский не приводил. Основная его критика была направлена в адрес обмирщившегося, оторвавшегося от православного народа и перешедшего в унию епископата. Обращаясь к униатскому епископату, он говорит: «Якже ся вы духовными, а не толко духовными, але (но) и верными звати можете, коли брата своего, во единой купели крещения — верою и от единое матере — благодати ровно з собою породившагося, подлейшими от себе чините, уничижаете и ни за што быти вменяете, хлопаете, кожемякаете, седелниками, шевцами на поругане прозываете? Добре, нехай будет хлоп, кожемяка, седелник и швец, але воспомянете, як брат вам ровный во всем есть…»[4]

В условиях отпадения в унию с католиками православного епископата Иоанн Вишенский в своем сочинении «Порад» вообще высказывает довольно смелую для того времени мысль, которая впоследствии станет идейной основой беспоповского направления в русском старообрядчестве, — мысль о возможности во времена антихриста существования Церкви без священства: «Лепше бо вам без владык и без попов, от диавола поставленных, до церкви ходити в православие хранети, нежели с владыками и попами, не от Бога званными, у церкви быти и о тое ся ругати и православие попирати. Не попы бо нас спасут, или владыки, или митрополиты, але (но) веры тайнство нашее православное с хранением Заповедей Божиих: тое нас спасти мает»[5]. Таже мысль проводится им в другом сочинении — «Зачапке мудраго латынника з глупым русином»: «Равно есть, альбо (или) сторицею лучши, абы таковые блазнители никако же в церкви не были, и полезнее… собору верных самем в церковь собиратися и спасати, нежели соблазнители и слеповождами во погибель и муку вечную отити»[6].

Такое отрицательное отношение к Римско-католической Церкви, какое мы встречаем среди православных Юго-Западной Руси, было вызвано не только внешней экспансионистской политикой Рима, но и чисто духовными причинами. Отторжение вызывали противоречившие самому духу христианского учения претензии папизма на светскую власть и нарушение принципа соборности Церкви (папа объявлялся главой Церкви и высшим авторитетом в делах веры), что, в свою очередь, способствовало ее секуляризации, обмирщению. Резкое неприятие вызывали и попытки папской власти насаждать веру огнем и мечом, при помощи насилия и с опорой на светскую власть. Пройдет всего несколько десятилетий, и все эти признаки ярко проявят себя в деятельности патриарха Никона и его последователей. Как справедливо отмечает исследователь древнерусской литературы А.Н. Робинсон, «спустя полвека в России сложилась такая социально-историческая и культурная обстановка, которая по общему типу и по существенным обстоятельствам напоминала современникам недавние события на Украине и позволила им в различных направлениях воспользоваться плодами богатейшей украинской полемической литературы»[7].

Действительно, произведения Стефана Зизания, Захарии Копыстенского и Иоанна Вишенского в значительной степени повлияли на русскую публицистику XVII века благодаря московским полемическим сборникам, изданным незадолго до раскола Русской Церкви. В 1644 году на Московском печатном дворе вышла знаменитая «Кирилова книга», куда вошли «Сказание Кирила Иеросалимского на осмый век о Втором Пришествии Христа и об антихристе» и послание Иоанна Вишенского, а в 1648 году — «Книга о вере единой истинной православной», в которой излагались идеи Захария Копыстенского, в том числе и высказывалось опасение, как бы по приближении 1666 года и русским не последовать за православными Юго-Западной Руси. Распространялись произведения западнорусских полемистов и в рукописях.

Когда началась никоно-алексеевская реформация, одним из первых, кто воспринял ее в свете предсказаний о наступлении «последних времен», был протопоп Иоанн Неронов, возглавивший оппозицию реформам. Тема конца света становится доминирующей в его сочинениях. В первых своих посланиях он обращается к эсхатологическим пророчествам и сопоставляет происходящие в Русской Церкви события с унией. Уния с католиками, то есть отпадение от истинного православия, по мысли Неронова, повлечет за собой гибель Святой Руси и приближение царства антихриста. Еще в 1652 году, то есть в год вступления Никона на патриарший престол, Иоанн Неронов пророчески писал Стефану Внифантьеву: «Да не постраждет днесь Русь, яко же и юниты (униаты. — К. К.)…» Во «Втором послании к царю Алексею Михайловичу» от 27 февраля 1654 года он призывает самодержца «имети опаство», как бы не пострадать «от хотящаго приити напоследок и возмутити вселенную, его же приход, о благочестивый царю, от Божественнаго Писания всяко веси, лукав бо зело и малыми, их же утвердит Духа Святаго благодать, познаваем будет». Антихрист, по мысли Неронова, явится не в настоящем своем обличии, но в обманном — «десными (то есть правыми делами. — К. К.) народ прельстити покусится, и всяку добродетель лицемерием возлюбит, и милостив явится ко обнищавшим всяко от добродетелей, а Христовы рабы гонити будет, носящих знамение на себе Небеснаго Царя»[8]. Впоследствии эта тема найдет продолжение в сочинениях Спиридона Потемкина, игумена Феоктиста, диакона Феодора, протопопа Аввакума и других старообрядческих богословов.

* * *

И вот, наконец, наступил роковой 1666-й год… В Москве полным ходом шла подготовка к церковному собору. О необходимости такого собора говорили как сторонники никоновских новин, так и их оппоненты. Рядовое духовенство в массе своей не желало принимать реформы, а те, кто вынужден был служить по-новому, переучивался с трудом и нехотя. В результате, в богослужебной практике того времени царил полный хаос. Эту богослужебную какофонию ярко изобразил в своей челобитной к царю священник Никита Добрынин:

«Во многих градех твоея благочестивыя державы, наипаче же в селех церкви Божии зело возмущены. Еже есмь много хождах и не обретох двух или трех церквей, чтобы в них единочинно действовали и пели, но во всех разнствие и велий раздор. В той церкви по книгам Никоновым служат и поют, а в иной по старым. И где на праздники, или на освящении церкви два или трое священников литоргию Божию служат, и действуют по разным служебникам. А иные точию возгласы по новым возглашают, и всяко пестрят. Наипаче же в просформисании священнодействуют и просформисают семо и овамо. Овии от них по старине Агнец Божий прободают, инии же — по Никонову толкованию, в другую страну; и богородичну часть с девятью частми полагают. А прочии части выимают и полагают, что и сказать неведомо как: овии от них треугольно части выимают, инии же щиплят копием и части все смешивают в груду. К тому и диаконы со иереи не согласуются: ов священнодействует по новому, а другий по старому. Инии же священники, против 52 главы никоницкие книги, велят диаконам Агнец выимати. И о том в смятении все. Такожде и певцы меж собою в несогласии: на клиросе поют тако, а на другом инако. И во многих церквах служат и поют ни по новым книгам, ни по старым. И Евангелие и Апостол и паремии чтут и стихиры кананархисают ни греческим, ни словенским согласием: понеже старое истеряли, а новое не обрели. И священнотаинственная Божия служба и весь чин церковный мнется: одни служат и поют тако, инии же инако; или — ныне служат тако, наутрие инако. И указуют на Никоновы печатные книги и на разные непостоянные указы. Такожде и в прочих всех службах раздор и непостоянство… И во всем, великий государь, в христоименитой вере благочестивого твоего государства раскол и непостоянство. И оттого, великий государь, много христианских душ, простой чади, малодушных людей погибает, еже во отчаяние впали и к церквам Божиа пооскуду учали ходить, а инии и не ходят и отцов духовных учали не иметь»[9].

Внутренней разноголосице богослужения соответствовала и ее внешняя «пестрота», бросавшаяся в глаза, прежде всего, в одеждах духовенства.

«Богомольцы твои, — продолжает Никита Добрынин, — святители Христовы меж собою одеждою разделились: ови от них носят латынские рясы и новопокройный клобук на колпашных камилавках, инии же боясь суда Божия, старины держатся. Такоже и черные власти и весь священнический чин одеждами разделилися ж: овии священники и диаконы ходят в однорядках и скуфьях, инии же поиноземски в ляцких рясах и в римских и в колпашных камилавках. А иные, яко ж просты людины, просто волосы и шапку с соболем с заломы носят. А иноки не по иноческому чину, но поляцки, без манатей, в одних рясах аки в жидовских кафтанах и римских рогатых клобуках. В том странном одеянии неведомо: кое поп, кое чернец, или певчий дьяк, или римлянин, или лях, или жидовин»[10].

Сам царь Алексей Михайлович в 1665 году в своем письме Иерусалимскому патриарху жаловался: «В России весь церковный чин в несогласии, в церквах Божиих каждый служит своим нравом». Впрочем, это вовсе не означало, что царь готов вернуться к старому обряду.

Пользовавшийся общепризнанным авторитетом среди ревнителей древлего благочестия старец Спиридон Потемкин видел в будущем церковном соборе единственное средство устранить все еретические нововведения реформаторов и восстановить в Церкви желанный мир, а в храмах Божиих — былое благолепие. По свидетельству диакона Феодора, старец Спиридон «проси собора у царя Алексея часто на никониянскую пестрообразную прелесть и на новыя книги его, хотя их обличити доконца, понеже зная откуду приидоша, и что в себе принесоша. Царь же глагола ему с лестию: “Будет собор, отче!” И тако много время манили ему, ждуще смерти его, понеже ведуще его мужа мудра, и всякому нечестию обличителя велика, и яко за новыя книги противу ему никтоже может стояти»[11]. Сам Спиридон пророчески говорил своим сподвижникам: «Братие, не будет у них собора, дондеже Спиридон жив; егда же изволит Бог скончатися ми, по смерти моей в той же месяц воскипит у них собор скоро».

И действительно, как только старец Спиридон отошел к Богу (случилось это 2 ноября 1665 года), царь Алексей Михайлович сразу же решил вопрос о соборе в положительную сторону. Во все концы государства Российского были разосланы царские грамоты. Большой Московский собор, на который для придания ему большей авторитетности приглашались и восточные вселенские патриархи, должен был, по замыслу царя, убить сразу двух «зайцев». Предполагалось превратить его в грандиозный судебный процесс, с одной стороны, над превысившим свои полномочия бывшим патриархом Никоном, а с другой — над упорствующими вождями церковной оппозиции. Вместе с тем собор должен был, наконец, избрать нового патриарха.

В конце 1665 — начале 1666 года были арестованы все находившиеся на свободе вожди старообрядческой оппозиции, а в феврале 1666 года в Москву по царским грамотам съехались все русские архиереи и видные представители духовенства. Однако еще до открытия большого собора с участием вселенских патриархов царь хотел заручиться поддержкой русских архиереев. Для этого он устроил у себя предварительное заседание всех высших русских иерархов и заставил каждого письменно ответить на три вопроса, обеспечивающих признание начатых им церковных реформ: 1) являются ли греческие патриархи — Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский — православными? 2) достоверны ли используемые в греческих церквах рукописные и печатные богослужебные книги? 3) является ли правильным Московский собор, бывший в 1654 году в царских палатах при патриархе Никоне?

К концу февраля царь уже имел на руках подписанные всеми русскими архиереями ответы, в которых в один голос говорилось, что греческие патриархи, греческие книги и церковные чины православны и священны, а Московский собор 1654 года — законен, и, следовательно, его постановления обязательны для всех православных русских людей.

Такому единодушию русских церковных иерархов не следует удивляться. Достаточно поверхностного взгляда на «послужной список» участников злополучного собора 1666 года, чтобы понять, что все эти люди оказались во главе Русской Церкви далеко не случайно. Фактически это была уже в прямом смысле слова созданная царем Алексеем Михайловичем «карманная» церковь, беспрекословно выполнявшая все его «затейки» и указания. Олицетворением этой новой церкви стал архимандрит кремлевского Чудовского монастыря Иоаким — по меткой характеристике диакона Феодора, «человекоугодник и блюдолиз», впоследствии выслужившийся до патриаршего сана. «Аз-де, государь, — говорил он царю, — не знаю ни старыя веры, ни новыя, но что велят начальницы, то и готов творити и слушати их во всем»[12]. К тому же за поддержку царских реформ, как свидетельствует дьякон Феодор, каждому архиерею было «дарствовано» Алексеем Михайловичем по сто рублей «милостыни» (сумма по тем временам весьма значительная). Причем с каждым царь проводил накануне собора предварительную беседу с глазу на глаз о том, как нужно себя вести и что говорить.

Естественно, никто не посмел возражать царю. Как отмечает историк В. О. Ключевский, новые владыки испугались за свои кафедры: «Все поняли, что дело не в древнем или новом благочестии, а в том, остаться ли на епископской кафедре без паствы, или пойти с паствой без кафедры»[13].

За несколько лет, прошедших с начала реформ, царь полностью сменил все высшее руководство Русской Церкви, весь епископат и руководителей крупнейших монастырей. Даже Никон теперь обвинял Алексея Михайловича в том, что тот без всякого стеснения вмешивается в церковные дела: «Когда повелит царь быть собору, то бывает, и кого велит избрать и поставить архиереями, избирают и поставляют, велит судить и осуждать — судят, осуждают и отлучают». Из прежних архиереев, участников собора 1654 года, имевших еще старое поставление, митрополита Корнилия Казанского, рукополагавшего Никона в патриархи, уже не было в живых (скончался в 1656 году), сторонников церковной старины Макария, митрополита Великого Новгорода и Великих Лук, и Маркела, архиепископа Вологодского и Великопермского, — тоже (оба умерли в 1663 году), архиепископа Симеона Сибирского отправили в 1664 году на покой, в том же году — и архиепископа Макария Псковского (скончался в следующем году).

Остальные архиереи были уже или поставлены лично Никоном или по «исправленным» при нем книгам. Так, митрополит Ростовский и Ярославский Иона (Сысоевич) был поставлен Никоном в 1652 году из архимандритов ростовского Богоявленского монастыря и почти один в один повторил его путь «наверх». Со 2 сентября 1664 года он являлся местоблюстителем патриаршего престола, однако не мог «соблюсти» его должным образом, когда 18 декабря 1664 года в Успенском соборе неожиданно появился Никон, пытавшийся вернуться на патриашество. Иона принял у бывшего патриарха благословение, подав тем самым дурной пример церковному причту. Созванный 10 февраля 1665 года собор постановил, что митрополит Иона недостоин впредь оставаться местоблюстителем.

Лаврентий Тверской был рукоположен Никоном в 1654 году из патриарших иеродиаконов и ризничих в Тверские епископы, через год уже был возведен в сан архиепископа, а после собора 1666—1667 годов назначен Казанским митрополитом.

Александр Вятский, хотя и не одобрявший реформы, поставлен был в свое время Никоном в 1655 году — вместо низверженного и впоследствии убиенного Павла Коломенского на коломенскую кафедру, правда, вскоре, в 1657 году переведен на менее богатую кафедру — Вятскую.

Питирим посвящен в 1656 году в митрополиты Сарские и Подонские, или Крутицкие, из архимандритов Новоспасского монастыря (родного и для Алексея Михайловича, и для Никона), затем (с 1664-го) стал митрополитом Новгородским, а впоследствии — патриархом Московским и всея Руси.

Иосиф — тоже «свой», в 1656 году поставлен в епископа с возведением в сан архиепископа Астраханского и Терского, в 1667 году возведен в сан митрополита. Впоследствии, в 1671 году, был убит в Астрахани участниками Разинского восстания.

Филарет поставлен Никоном в 1656 году из ризничих Савино-Сторожевского монастыря в архиепископы Суздальские, с 1658 года — архиепископ Смоленский и Черниговский (после присоединения этих земель к России в ходе русско-польской войны).

Иоасаф поставлен Никоном в 1657 году в архиепископы Тверские и Кашинские, Иларион в том же году — в архиепископы Рязанские и Муромские.

Стефан в 1658 году из архимандритов Воскресенского Новоиеросалимского монастыря поставлен Никоном в архиепископы Суздальские и Тарусские. Единственный из никоновских клевретов выступил на соборе 1666 года в защиту Никона. Впоследствии, в 1679 году, был лишен сана и заточен в монастырь.

Трое остальных — Павел, Симон и Арсений — были рукоположены в архиереи не Никоном, но по прямому указанию царя. Павел поставлен в 1664 году в митрополиты Сарские и Подонские из архимандритов кремлевского Чудовского монастыря (где находился с 1659 года). Никон не желал признавать его архиерейской хиротонии: «Тебя я знал в попах, а в митрополитах не знаю, кто тебя в митрополиты поставил — не ведаю!» — и отказался отдавать ему патриарший посох, когда тот явился к нему по царскому указу.

Симон был рукоположен в 1664 году из игуменов Александро-Свирского монастыря в архиепископы Вологодские и Белоезерские. Характерен эпизод, произошедший при архиерейской хиротонии Симона. При поставлении его на вологодскую кафедру по рекомендации митрополита Крутицкого Павла Симон случайно обмолвился и прочел Символ веры по-старому («рожденна, а не сотворенна»), что привело царя Алексея Михайловича в бешенство. «Не хоте ево царь поставити во архиепископы; озрелся, стоя, на Павла митрополита оного, и с яростию пыхнул, рек: “Ты мне хвалил его; не хощу его аз”. И поиде с места своего…» Павлу еле удалось уверить царя, что игумен обмолвился, и того заставили еще раз прочесть Символ веры, уже по-новому, без «аза». Только после этого царь согласился поставить Симона в архиереи.

Арсений был поставлен в архиепископы Псковские, Изборские и Нарвские за год до собора, в 1665 году (до того, с 1661 года был игуменом московского Воздвиженского монастыря). В 1666 году по поручению участников собора ездил за Никоном в Воскресенский монастырь.

Наконец, еще одним участником собора 1666 года был иностранец — сербский митрополит Феодосий. Впервые он приехал в Россию за милостыней в 1663 году в сане епископа. В 1665 году прибыл уже в сане митрополита Венчатского и навсегда остался в России, пользуясь особым расположением царя Алексея Михайловича. Он жил при Архангельском соборе Кремля, именуясь митрополитом Сербским и Архангельским, и отправлял богослужение в этом соборе «по родителях царских у царских гробов». На Большом Московском соборе 1666—1667 годов был переводчиком у восточных патриархов. Впоследствии за эту службу был назначен митрополитом на вновь открытую Белгородскую митрополию (1667).

Так что Аввакум имел все основания писать царю Алексею Михайловичу о новых «никонианских» архиереях в следующих словах: «Архиереи те не помогают мне, злодеи, но токмо потакают тебе: жги, государь, крестьян тех, а нам как прикажешь, так и мы в церкве и поем; во всем тебе, государю, не противны; хотя медведя дай нам в олтар-ет и мы рады тебя, государя, тешить, лише нам погребы давай, да кормы с дворца. Да, право, так, — не лгу»[14]. Кстати, что касается медведя, то он здесь упомянут не ради «красного словца». Аввакум вспоминает такой случай: «Медведя Никон, смеяся, прислал Ионе Ростовскому на двор, и он челом медведю — митрополитищо, законоположник!»[15]

Относительно духовного состояния большинства новых «князей церкви» тот же протопоп Аввакум пишет удивительно метко:

«Посмотри-тко на рожу ту, на брюхо то, никониян окаянный, — толст ведь ты! Как в дверь небесную вместитися хощешь! Узка бо есть и тесен и прискорбен путь, вводяй в живот. Нужно бо есть Царство Небесное и нужницы восхищают е, а не толстобрюхие. Воззри на святые иконы и виждь угодившия Богу, како добрыя изуграфы подобие их описуют: лице, и руце, и нозе, и вся чувства тончава и измождала от поста, и труда, и всякия им находящия скорби. А вы ныне подобие их переменили, пишите таковых же, якоже вы сами: толстобрюхих, толсторожих и ноги и руки яко стульцы. И у кажного святаго, — спаси Бог-су вас, — выправили вы у них морщины те, у бедных: сами оне в животе своем не догадалися так сделать, как вы их учинили!.. Разумныи! Мудрены вы со дьяволом! Нечего рассужать. Да нечева у вас и послушать доброму человеку: все говорите, как продавать, как куповать, как есть, как пить, как баб блудить, как робят в олтаре за афедрон[16] хватать. А иное мне и молвить тово сором, что вы делаете: знаю все ваше злохитрство, собаки, бляди, митрополиты, архиепископы, никонияна, воры, прелагатаи, другия немцы русския»[17].

Ставя в пример нынешним архиереям ветхозаветного царя Мелхиседека как истинного священника, протопоп Аввакум писал, мысленно обращаясь к другу своей молодости архиепископу Илариону Рязанскому:

«Сей Мелхиседек, живый в чащи леса того, в горе сей Фаворской, седмь лет ядый вершие древес, а вместо пития росу лизаше, прямой был священник, не искал ренских, и романей, и водок, и вин процеженных, и пива с кордомоном, и медов малиновых, и вишневых, и белых розных крепких. Друг мой Иларион, архиепископ Рязанской. Видишь ли, как Мелхиседек жил? На вороных в каретах не тешился, ездя! Да еще был царские породы. А ты хто? Воспомяни-тко, Яковлевич, попенок! В карету сядет, растопырится, что пузырь на воде, сидя на подушке, расчесав волосы, что девка, да едет, выставя рожу, по площади, чтобы черницы-ворухи унеятки любили. Ох, ох, бедной! Некому по тебе плакать! Недостоин суть век твой весь Макарьевского монастыря единыя нощи. Помнишь, как на комарах тех стояно на молитве? Явно ослепил тебя диявол! Где ты ум-от дел? Столько добра и трудов погубил! На Павла митрополита что глядишь? Тот не живал духовно, — блинами все торговал, да оладьями, да как учинился попенком, так по боярским дворам блюдолизить научился: не видал и не знает духовнаго тово жития. А ты, мила голова, нарочит бывал и бесов молитвою прогонял. Помнишь, камением тем в тебя бросали на Лыскове том у мужика того, как я к тебе приезжал! А ныне уж содружился ты с бесами теми, мирно живешь, в карете с тобою же ездят и в соборную церковь и в верх к царю под руки тебя водят, любим бо еси им»[18].

Предостерегая правоверную «братию» от общения с подобными «духовными властьми», протопоп Аввакум призывает смотреть прежде всего на их дела: «А о нынешних духовных не чаю так: словом духовнии, а делом беси: все ложь, все обман. Какой тут Христос? Ни блиско! Но бесов полки. От плод Христос научил нас познавать, а не от басен их. Можно вам, братия, разуметь реченная. По всей земли распространися лесть, а наипаче же во мнимых духовных. Они же суть яко скомраси, ухищряют и прелщают словесы сердца незлобных. Да воздаст им Господь по делом их! Блюдитеся от таковых, и не сообщайтеся делом их неподобным и темным, паче же обличайте»[19].

Итак, русские архиереи и архимандриты съехались в Москву для решения насущных церковных вопросов. Представители белого духовенства в соборе не участвовали. Что касается приглашенных восточных патриархов, то двое из них — Дионисий Константинопольский и Нектарий Иерусалимский — предпочли уклониться от суда над своим собратом Никоном, а двое других, более сговорчивых, — Макарий Антиохийский и Паисисй Александрийский — прибыли в Москву только к концу 1666 года. Тем самым, первая часть собора, открывшегося 29 апреля, проходила только с участием русских иерархов. Возможно, этим объясняется меньшая радикальность решений, принятых на первой части собора, по сравнению с решениями, принятыми на второй, которая, по сути, стала уже другим, совершенно самостоятельным собором (так называемый Большой Московский собор 1666—1667 годов).

* * *

Понимая, что одной силой вопрос о законности церковных реформ не решить, царь усиленно стремился склонить на свою сторону Аввакума и его сторонников и приказал заранее привести их из ссылки в столицу. К началу собора в Москву привезли диакона Феодора Иванова, священника Лазаря, старца Ефрема Потемкина, Григория Неронова, нескольких соловецких старцев, в том числе Герасима Фирсова, бывшего архимандрита Савино-Сторожевского монастыря Никанора и других — всего 18 человек. Для переубеждения противников никоновских реформ проводились предварительные беседы-увещевания, которыми руководили Крутицкий митрополит Павел и чудовский архимандрит Иоаким.

1 марта 1666 года в Москву привозят и протопопа Аввакума вместе со старшими сыновьями Иваном и Прокопием. Протопопица и младшие дети остались на Мезени дожидаться решения его участи. В первые же дни своего пребывания в столице Аввакум тайно встретился с боярыней Морозовой. «Аз же, приехав, отай с нею две нощи сидел, несытно говорили, како постражем за истинну, и аще и смерть приимем — друг друга не выдадим. Потом пришел я в церковь соборную и ста пред митрополитом Павликом, показуяся, яко самовольне на муку приидох. Феодосья же о мне моляшеся, да даст ми ся слово ко отверзению устом моим. Аз же за молитв ея пылко говорю, яко дивитися и ужасатися врагом Божиим и нашим наветникам»[20].

После этого состоялись продолжительные прения Аввакума с Крутицким митрополитом Павлом. «Он же меня у себя на дворе, привлачая к своей прелестной вере, томил всяко пять дней, и козновав и стязався со мною», — вспоминал Аввакум. Убедившись в бесполезности увещеваний, Павел велел 9 марта отправить непокорного протопопа под «начал» в Боровский Пафнутьев монастырь и посадить на цепь. В монастыре, который представлял собою самую настоящую крепость, окруженную каменной стеной с башнями, Аввакум пробыл девять с половиной недель, и в течение всего этого времени игумен «зело гораздо мучил» его, силою принуждая каждый день ходить в церковь к никонианской службе и говоря: «Приобщися нам!» Но Аввакум только смеялся такому «безумию»: «Оставили Бога и возлюбили диявола, поют в церквах бесовския песни, не стало у них что у римлян ни поста, ни поклонов, ни крестнаго знамения, и правую веру нашу християнскую изгубя, возлюбили латынскую веру».

Продержав Аввакума «на чепи» десять недель в Пафнутьевом монастыре, его, наконец, 12 мая в срочном порядке привезли в столицу для соборного суда. «Свезли томнова человека, посадя на старую лошадь, — вспоминал Аввакум, — пристав созади — побивай, да побивай; иное вверх ногами лошадь в грязи упадет, а я через голову; и днем одным перемчали девяносто верст, еле жив дотащился до Москвы»[21].

На следующее утро в патриаршей Крестовой палате, где проходили заседания церковного собора, состоялся очередной диспут протопопа Аввакума с духовными властями. «Стязавшеся власти много со мною от Писания: Иларион Рязанский и Павел Крутицкой, Питирим же, яко красная девка, нишкнет, — только вздыхает. Оне же не возмогоша стати противо премудрости и силы Христовы, но токмо укоряху. И лаяше меня Павел, и посылаше к чорту». Согласно записи в официальном соборном акте, Аввакум «покаяния и повиновения не принес, а во всем упорствовал, еще же и освященный собор укорял и неправославными называл». Его обвиняли в том, что он своими «лжеучениями» производил в церкви «расколы и мятежи», также «писа хулы на святаго Символа исправление», на троеперстное сложение руки для крестного знамения, на «исправление книжное» и на самих исправителей, даже запрещал православным принимать таинства и священнодейства от священников, служивших по новым книгам, и вообще «многия лжи и клеветы не убояся Бога написати».

Так и не сумев переубедить протопопа Аввакума, церковные иерархи решили расстричь его и предать анафеме как еретика. В тот же день, 13 мая 1666 года, в Успенском соборе Кремля во время литургии после «переноса», то есть Великого входа и перенесения даров, Аввакум был расстрижен и проклят вместе со своим сподвижником диаконом Феодором. В свою очередь, Аввакум и Феодор при всем народе прокляли своих гонителей. «Зело было мятежно в обедню тут!» За несколько дней до того, 10 мая, расстригли и прокляли священника Никиту Добрынина, прозванного недругами «Пустосвятом».

За Аввакума пыталась заступиться сама царица Мария Ильинична, всегда сочувствовавшая ему, и по этому поводу у нее с Алексеем Михайловичем было даже «великое нестроение». Но царь уже сделал свой выбор, и пришлось ему в этот день уехать без царицы в «поход совсем в село Преображенское», где царь находился более недели. Тем не менее, окончательное решение судьбы протопопа и его сторонников, равно как и судьбы Никона, было отложено до приезда вселенских патриархов.

Собор 1666 года, который продолжал свою работу после расстрижения и анафематствования главных вождей церковной оппозиции, объявил все произведенные в ходе никоно-алексеевской реформы изменения в богослужебных книгах и церковных чинах православными и во всем согласными с древними греческими и славянскими книгами. Собор утверждал, что церковная реформа и книжная «справа» патриарха Никона соответствуют воле восточных Церквей и, якобы, их древней практике, а также осуществлены с совета и благословения восточных патриархов. Как первое, так и второе было ложью. Наряду с новопечатными книгами, содержавшими в себе множество ошибок и изменений в текстах молитв и церковных уставах по сравнению с книгами старопечатными, собор 1666 года утвердил следующие нововведения в церковной практике:

1) двоеперстное перстосложение для крестного знамения было заменено троеперстным, при этом собор вопреки исторической правде утверждал, что именно троеперстием «отцы и деды и прадеды издревле друг от друга приемлюще тако знаменовахуся»;

2) двоеперстное перстосложение для священнического благословения было заменено так называемым имянословным перстосложением («малаксой»);

3) восьмиконечный крест на просфорах заменялся четырехконечным;

4) была изменена форма молитвы Исусовой (вместо «Господи Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй нас» собор предписал произносить: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас»);

5) сугубая (двойная) аллилуйя в богослужении была заменена на трегубую (тройную), то есть вместо славословия «аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже» собор предписывал произносить «аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже».

И хотя собор 1666 года формально не проклинал старых обрядов — это было сделано позже, в 1667 году, на соборе с участием «вселенских» патриархов, — тем не менее, он полностью запретил их употребление в церкви, утверждая, что единственно правильными являются новопечатные книги и введенные в ходе никоновской реформы обряды.

Участники собора приняли обращенное ко всему духовенству «Наставление духовное», в котором выразили свое общее определение относительно церковного раскола. «Наставление» начиналось с перечисления «вин» старообрядцев, далее следовало повеление совершать богослужения только по новоисправленным книгам, говорилось о необходимости причащаться и исповедоваться (против вождей старообрядчества, призывавших не принимать никаких таинств от никонианских попов). В конце было сказано о том, что все священнослужители должны иметь «Наставление» и действовать в соответствии с ним, иначе они будут подвергнуты суровым наказаниям.

22 июня 1666 года русским людям было явлено мрачное знамение, ничего хорошего не предвещавшее: «В Петров пост, в пяток, в час шестый, тьма бысть; солнце померче, луна подтекала от запада же, гнев Божий являя…» К началу июля завершился печально знаменитый Московский собор 1666 года. Все предсказания ученых богословов и боговдохновенных старцев сходились в одну точку, находя страшное подтверждение в действительности…

* * *

Собор 1666 года не выполнил всех задач, поставленных перед ним главным «заказчиком» — царем Алексеем Михайловичем. Хотя собор благословил начатую церковную реформу, а также расправу с главными вождями старообрядчества, еще одна важная цель оставалась пока нерешенной: в России до сих пор не было патриарха. Царь не решался предать Никона духовному суду и извергнуть его из патриаршего сана без участия «вселенских» патриархов. К тому же и самому будущему собору уж очень хотелось придать вид вселенского. Видно, духовного авторитета собственных, купленных за деньги и запуганных до смерти архиереев не хватало…

2 ноября 1666 года прибыли в Москву долгожданные «вселенские» — патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Как выяснилось позже, оба они к тому времени были свержены со своих престолов и лишь впоследствии вновь заняли патриаршие престолы благодаря вмешательству русского правительства и с помощью турецких властей. «Двух… приехавших в Москву патриархов привели туда… не заботы о русской церкви, а просто желание получить от русского правительства соответствующую мзду за осуждение своего же собрата по сану, — пишет С. А. Зеньковский. — В этом отношении они не ошиблись и за свою услугу государю каждый из них лично получил из русской казны мехов, золота и подарков на 200 000 рублей по курсу 1900 года. Когда у них появлялись какие-либо сомнения или угрызения совести, то таковые легко устранялись соответствующим финансовым давлением. Каноническое право этих двух восточных патриархов на участие в русском соборе было крайне сомнительным. Возмущенный их поездкой на суд Никона, патриарх Парфений и созванный им собор добились у турецкого правительства смещения этих обоих неколлегиальных владык под предлогом оставления ими паствы и церкви без разрешения властей. Вообще оба патриарха были постоянно в долгах и денежных перипетиях, а патриарх Паисий по возвращении из России на Восток попал в тюрьму по обвинению в присвоении колоссальной по тому времени суммы в 70 000 золотых»[22].

Свою ненависть к старому русскому обряду «вселенские» патриархи-авантюристы показали уже по пути в столицу, арестовав (на чужой канонической территории!) в Симбирске престарелого местного священника Никифора, служившего по дониконовским книгам. На обратном пути из России Макарий Антиохийский написал новому патриарху из Макарьевского Желтоводского монастыря очередной донос: «В здешней стране много раскольников и противников не только между невеждами, но и между священниками: вели их смирять и крепким наказанием наказывать». В результате против одного из знаменитейших монастырей в России были приняты самые строгие меры…

5 ноября восточные патриархи имели наедине с Алексеем Михайловичем достаточно продолжительную — около четырех часов — беседу, а уже 7 ноября царь пригласил в свою Столовую палату восточных патриархов, русских иерархов, бояр, окольничих и думных людей. Царь обратился к восточным патриархам с торжественной речью и передал им все материалы по «делу Никона». На ознакомление с документами было дано 20 дней. В качестве консультанта по русским делам к восточным патриархам был приставлен Паисий Лигарид, который и играл «первую скрипку» на соборе. На личности этого человека следует остановиться отдельно, поскольку в заседаниях собора он сыграет роковую роль.

Паисий Лигарид (в миру Пантелеймон, или Панталеон) — личность крайне одиозная, бывший митрополит Газы (Палестина), тайный католик, агент иезуитов. С тринадцати лет воспитывался и обучался в иезуитской греческой коллегии святого Афанасия в Риме, а после ее окончания получил степень доктора богословия и философии и был поставлен в священники униатским митрополитом Рафаилом Корсаком. В 1641 году покинул Рим и отправился в Константинополь для распространения католической веры. Позднее направился в Молдавию и Валахию, где был дидаскалом в ясской школе. В 1650 году принимал участие в споре о вере старца Арсения Суханова с греками. На следующий год постригся в монахи, а еще через год был поставлен Иеросалимским патриархом в митрополиты Газы Иерусалимской.

Хотя Лигарид и принял для видимости православие, он продолжал вести активную переписку с иезуитской конгрегацией «Пропаганда», у которой состоял на жаловании в качестве католического миссионера, и с варшавским нунцием Пиньятелли — впоследствии римским папой Иннокентием XII. Как ловкий дипломат, Лигарид впоследствии вел в Москве пропаганду унии Русской Церкви с Римом. Польский король Ян-Казимир так обращался к Паисию: «Достопочтенный во Христе отец и свято нам любезный, в благочестивом нашем желании мы имеем ваше преосвященство единственным орудием в соседнем и дружественном нам великом княжестве Московском… Мы еще и еще просим ваше преосвященство сообщить всякое свое прилежание в составлении мира и единства латинской и греческой церкви» и обещал ему при этом «нашу королевскую милость».

Изверженный из сана Иерусалимским патриархом Нектарием, Лигарид прибыл в Москву в 1662 году по приглашению патриарха Никона для помощи и придания авторитетности его реформам. Однако после падения Никона сразу же от него отвернулся и на соборе 1666—1667 годов активно помогал царю Алексею Михайловичу расправиться со своим бывшим благодетелем. Характерны взаимные отзывы друг о друге Никона и Паисия Лигарида. Никон утверждал, что Паисий «на развращение святей церкви новые законы вводит: ово от отреченных книг, ово от внешних баснословных блужений», «ложными шпынскими проклятыми книгами» руководствуется, обращается к нему: «новый раскольниче, а реку — еретиче», «новый Люторе, поругателю евангельский», «безумный раскольниче и преступниче святых отец установленных вечных предел», называет его «лицемером», «человекоугодником», «враждотворцем», «жидовским подражателем». Наконец, бросает в его адрес: «Ты же аще не имеешь, яко ворона, дому, от него взятися древу, но на разбойническом древе достойно тя есть повесити». В свою очередь, Лигарид в беседе с царем замечает о Никоне: «Поистине лучше было бы мне никогда не видать такого чудовища; лучше бы я хотел быть слепым и глухим, лишь бы не слышать его киклопских криков и громкой болтовни»…

Начитанный и обходительный Паисий сумел закрасться в доверие царю, угадав сокровенные его мысли: поведал о пророчестве, согласно которому греков от турок якобы должен освободить именно царь Алексей. Сохранилась его книга «пророческих сказаний» под названием «Хрисмос». Архидиакон Павел Алеппский сообщает об этой книге следующее: «Мы (патриарх Макарий Антиохийский и сам Павел. — К. К.) добыли еще от митрополита Газского другую греческую книгу, которую он составил в разных странах и из многих книг и назвал “Хрисмос”, то есть книга предсказаний. Она единственная и не имеется другого списка ее. Содержит в себе предсказания, (выбранные) из пророков, мудрецов и святых, касательно событий на Востоке: об агарянах, Константинополе и покорении ими этого города — известия весьма изумительные; также о будущих и имеющих еще совершиться событиях. Я заставил того же писца снять с нее также два списка. С большим трудом митрополит дал ее нам для переписки, но он, то есть митрополит Газский, не желал этого, пока я не добился его согласия при помощи подарков, и потому, что ему стало совестно перед нами, и он разрешил нам списать ее. Кто прочтет эту превосходную книгу, будет поражен изумлением перед ее пророчествами, изречениями и прочим содержанием…»[23] Если уж достаточно хорошо знавшие Лигарида восточные иерархи всерьез восприняли эту состряпанную иезуитами сомнительную компиляцию, то что уж говорить о недалеком и падком на лесть Алексее Михайловиче!..

За время пребывания в Москве Лигарид постоянно выпрашивал у царя деньги якобы на содержание Газской епархии, к которой уже не имел никакого отношения. Также подделал грамоту патриарха Дионисия Константинопольского, выдавая себя за патриаршего экзарха. Зарабатывал тем, что нелегально торговал мехами, драгоценными каменьями, вином и запрещенным в России под страхом смертной казни табаком. «У Газского митрополита, — сообщает Аввакум, — выняли напоследок 60 пудов табаку, да домру, да иные тайные монастырские вещи, что поигравше творят»[24]. Для этого церковного авантюриста не существовало не только нравственных и конфессиональных границ, но также и сексуальных. Подобно многим заезжим грекам, Лигарид не был чужд «содомскому греху».

«Митрополит Паисий Лигарид, — замечает историк С. Зеньковский, — в свою очередь был проклят и отлучен от церкви своим же владыкой, патриархом Нектарием Иерусалимским, а за свои нехристианские поступки и измену православию скорее заслуживал находиться на скамье подсудимых, чем среди судей»[25]. Патриарх Нектарий в письме к царю Алексею Михайловичу писал, что Паисий Лигарид «называется с православными православным», а «латыни свидетельствуют и называют его своим, и папа римский емлет от него всякий год по двести ефимков». Ему вторил Константинопольский патриарх Дионисий: «Паисий Лигарид лоза не константинопольского престола, я его православным не называю».

Однако, получив от патриарха Нектария такие компрометирующие сведения, царь вовсе и не думал изгонять Лигарида как обманщика и «папежника». Он… решил купить ему разрешение и прощение у Иерусалимского патриарха. Уж слишком он в нем нуждался. Новый патриарх оказался более покладистым и за большие деньги дал такое разрешение, хотя впоследствии и пожалел и даже вновь запретил Лигарида в служении как «латынщика».

28 ноября 1666 года в государевой Столовой палате открылся Большой Московский собор. На нем присутствовали 29 архиереев, из которых 12 были иностранцами. Присутствовали представители всех главных церквей Востока, так что действительно возникала иллюзия некоего нового «вселенского собора». Кроме двух «вселенских» патриархов Макария Антиохийского и Паисия Александрийского, для соборного суда над Никоном в Москву прибыли 5 митрополитов Константинопольского патриархата — Григорий Никейский, Козьма Амасийский, Афанасий Иконийский (который, впрочем, за подделку полномочий вместо собора оказался в заключении в Симоновом монастыре), Филофей Трапезундский, Даниил Варнский и один архиепископ — Даниил Погонианский; из Иерусалимского патриархата и Палестины — уже упомянутый выше низверженный Газский митрополит Паисий и самостоятельный архиепископ Синайской горы Анания, из Грузии митрополит Епифаний; из Сербии епископ Иоаким Дьякович; из Малороссии — епископ Черниговский Лазарь (Баранович) и епископ Мстиславский Мефодий (местоблюститель Киевской митрополии). Русских архиереев участвовало семнадцать, а именно: митрополиты — Питирим Новгородский, Лаврентий Казанский, Иона Ростовский, Павел Крутицкий, архиепископы — Симон Вологодский, Филарет Смоленский, Стефан Суздальский, Иларион Рязанский, Иоасаф Тверской, Иосиф Астраханский, Арсений Псковский; епископ — Александр Вятский. Вскоре к ним присоединились вновь избранный Московский патриарх Иоасаф II и архиереи двух новооткрытых епархий: Белгородской — митрополит Феодосий и Коломенской — епископ Мисаил. Также присутствовало множество русских и иноземных архимандритов, игуменов, иноков и священников.

Всего состоялось восемь заседаний собора по «делу Никона»: три предварительных, четыре — посвященных собственно самому суду (два — заочных, два — в присутствии обвиняемого) и еще одно — заключительное, на котором был оглашен окончательный приговор. Никон обвинялся в самовольном оставлении им патриаршей кафедры, оскорблении церкви, государя, собора и всех православных христиан, оскорблении восточных патриархов, самовольном свержении с кафедры и изгнании епископа Павла Коломенского, в следовании католическому обычаю, что выражалось в повелении Никона носить перед собой крест, а также в незаконном устроении монастырей за пределами Патриаршей области на землях, отнятых у монастырей других епархий. По результатам соборных заседаний Никон был приговорен к лишению сана патриарха и священства. Под приговором подписались 2 патриарха, 10 митрополитов, 7 архиепископов и 4 епископа. В ответ бывший патриарх, обращаясь к царю, сказал: «Кровь моя и грех всех буди на твоей главе», а вечером пророчествовал о том, что всех осудивших его участников собора ждут нестерпимые муки.

12 декабря 1666 года «вселенские» патриархи сняли с Никона черный клобук с херувимом и жемчужным крестом — знак патриаршего достоинства — и панагию, и возложили на него простой монашеский клобук, сняв его с присутствовавшего здесь греческого монаха. Низложенному патриарху прочитали поучение, что он не может более называться патриархом и жить в Воскресенском монастыре, но должен отправиться в Ферапонтов монастырь, жить там тихо и немятежно и каяться в своих прегрешениях. В ответ Никон сказал: «Знаю-де и без вашего поучения, как жить, а что-де клобук и панагию с него сняли, и они бы с клобука жемчуг и панагию разделили по себе, а достанется-де жемчугу золотников по 5 и 6 и больше, и золотых по 10»…

Так бесславно оканчивалось патриаршество, некогда начинавшееся столь многообещающе. Никона, которого когда-то торжественно провозглашали патриархом в переполненном Успенском соборе в присутствии царя и многочисленного православного народа, на коленях со слезами умоляя его занять первосвятительскую кафедру, теперь расстригали тайно, в отстутствие и царя, и народа.

Последующие заседания Большого Московского собора проходили в Патриаршей Крестовой палате уже без участия Алексея Михайловича. Состоялись выборы нового патриарха Московского и всея Руси. 31 января 1667 года участники собора подали царю имена 3 кандидатов: Иоасафа, архимандрита Троице-Сергиева монастыря, Филарета, архимандрита Владимирского монастыря, и Савы, келаря Чудова монастыря.

Характерно, что среди кандидатов на патриаршество не было ни одного архиерея. Это отчасти объясняется позицией, занятой некоторыми из них после низложения Никона. Так, митрополит Павел Крутицкий и архиепископ Иларион Рязанский всесоборно объявили, что «степень священства выше степени царского». «В этот драматический момент и выяснилось, что не напрасно Алексей Михайлович привечал греков. Последние были равнодушны к кровным интересам русских архиереев, не говоря уже о том, что выстраивали свои взаимоотношения с царской властью на иных началах. Потому оба восточных патриарха, под одобрительные голоса остальных греков, обвинили русских “князей церкви” в цезарепапизме и своим авторитетом помогли задавить новый бунт еще в зародыше»[26].

Особенно лез из кожи Паисий Лигарид, без меры льстя Алексею Михайловичу и заявляя, что «царю надлежит казаться и быть выше других» и соединять в своем лице «власть государя и архиерея»[27]. «Поистине, — заливался соловьем Лигарид, — наш державнейший царь, государь Алексей Михайлович, столь сведущ в делах церковных, что можно подумать будто целую жизнь был архиереем… Ты, Богом почтенный царю Алексие, воистину человек Божий… Вы боитесь будущего, чтобы какой-нибудь новый государь, сделавшись самовластным… не поработил бы церковь российскую. Нет, нет! У доброго царя будет еще добрее сын его наследник. Он будет попечителем о вас. Наречется новым Константином, будет царь и вместе архиерей…» В свете последующего «синодального пленения» господствующей русской церкви, осуществленного сыном Алексея Михайловича Петром I, который не только подчинил церковь государству, но и объявил самого себя ее главой, эти «пророчества» старого иезуита звучат как мрачная насмешка и издевательство.

В результате на соборе было объявлено, что царь имеет преимущество в делах гражданских, а патриарх — в церковных. Однако это была не более чем этикетная формула. Гораздо чаще соборные заседания проходили в царской Столовой палате, чем в Патриаршей Крестовой. Иларион Рязанский и Павел Крутицкий были обвинены собором в том, что они «никонствуют и папствуют», и на них была наложена епитимья. Другие русские иерархи, по замечанию Паисия Лигарида, «пришли в страх от сего неожиданного наказания».

В конечном итоге, царь отдал предпочтение троицкому архимандриту Иоасафу, который был «уже тогда в глубочайшей старости и недузех повседневных». Такой выбор свидетельствовал, видимо, о том, что Алексей Михайлович не хотел видеть во главе Русской Церкви деятельного и независимого человека. 10 февраля 1667 года на патриаршество был возведен новый патриарх под именем Иоасафа II. «Молчаливый потаковник прелести сатанине», — кратко и емко охарактеризует его диакон Феодор.

* * *

Вместе с тем, хотя Большой Московский собор осуществил главную свою задачу — осудил и лишил сана патриарха Никона, церковная смута на этом не закончилась, но наоборот, еще более усугубилась. Русский православный народ ожидал от собора не просто осуждения Никона, но отказа от всех дел его и всего наследия его. «Удаление Никона в Новоиерусалимский монастырь было воспринято сторонниками старого обряда как благоприятный знак, — пишет современный историк, — ушел главный инициатор пагубных новшеств, и с ним, по их убеждению, должны были кануть в вечность и его дьявольские нововведения»[28]. В связи с этими событиями старообрядческая проповедь еще более усилилась. Усилилось и ее влияние на народ, что не могло не волновать царя и «духовные власти». После февральских и мартовских заседаний, на которых решались второстепенные вопросы, в апреле 1667 года иерархи вновь обратились к проблеме «церковных мятежников» и к проблеме церковного обряда.

Вновь перед участниками собора предстали уже покаявшиеся церковные оппозиционеры — для нового суда и для нового покаяния. «Прибывший из Соловков архимандрит Никанор был судим первым, 20 апреля. За ним прошествовали, также каясь в своих заблуждениях, священник Амвросий, дьякон Пахомий, инок Никита и уже раскаявшиеся отец Никита Добрынин и старец Григорий Неронов»[29]. Вслед за ними на собор доставили тех, кто принимать никонианских новшеств не хотел: дьякона Феодора, раскаявшегося в своем отказе от старой веры и вновь начавшего борьбу с «никонианством», соловецкого инока Епифания, специально пришедшего на собор из далекого северного скита и подавшего царю книгу обличений на новый обряд, священника Никифора, арестованного восточными патриархами в Симбирске за преданность двоеперстию и старым обрядам и привезенного в Москву, романовского священника Лазаря. Последний, представ перед судом восточных патриархов еще в декабре 1666 года, поразил их неожиданным для них предложением: определить правоту старого и нового обряда Божьим судом на костре. «Повелити ми идти на судьбу Божию во огонь», — сказал он. Если он сгорит, значит, новый обряд правилен и правы «новые учители», а если уцелеет — значит, старый обряд является истинно православным обрядом и правда за ревнителями древлего благочестия. Ошеломленные таким аргументом патриархи не знали, что отвечать.

Призвав к себе боярина и голову, они велели через переводчика Дионисия Грека сказать царю: «Древле убо ваши русские люди не прияли просто святаго крещения от наших греческих святителей, но просили знамения, — Евангелие Христово положити на огонь, и аще не сгорит, тогда веруем и крестимся вси. И Евангелие кладено бысть на огнь, и не сгорело: тогда русове вероваша и крестишася. И ныне такожде поп ваш Лазарь без извещения не хощет приимати новых книг, но хощет идти на судьбу Божию во огнь; и не мы его к тому принуждали, но сам он тако изволил… А больше сего мы судить не умеем! Скажите царю». Царь «умолче», а «духовные власти» «вси возмутишася и страх нападе на них: от кого нечаяли, сие изыде!» Семь месяцев царь находился в раздумье: положиться на «судьбу Божию» или не положиться, «понеже, — замечает диакон Феодор, — совесть ему зазираше». Наконец, «помазанник Божий» решил, что уповать на «Божию правду» не очень-то надежно. А вдруг староверы окажутся правы, и «не по нас Бог сотворит»? Тогда царю со всеми «властьми» «срам будет и поношение от всего мира».

Тем временем шла «промывка мозгов» восточных патриархов, которые вскоре начали смотреть на русские церковные дела глазами иезуитского выученика Паисия Лигарида. А Лигарид хотел представить старообрядцев лишь как врагов греков, грубых невежд и церковных нововводителей, прекрасно понимая, что эти истинные ревнители православия и являются главным препятствием на пути проведения будущей церковной унии с католическим Римом. Вот как пристрастно витийствовал этот изящный знаток античной языческой мифологии по поводу событий церковного раскола в Русской Церкви: «Внезапно устремился на дело лукавое другой шумный рой больших бедствий, за которыми последовал какой-то всенародный избыток соков, причинивший неисцелимую болезнь православной русской церкви… Так по чрезмерной беспечности Никона, вовсе не стоящего на одном твердом мнении, но беспрестанно меняющегося, как Протей, для всеобщей заразы российской церкви возникли некоторые новые раскольники: Аввакум, Лазарь, Епифаний, Никита, Никанор, Фирс невоздержный на слова, как Ферсит, Григорий, носящий прозвание Нерона. Бездну лжи написали они против нас, далеко превзошедшую зловонный навоз Авгия… Против сих мужей-губителей, которые для гибельного заблуждения и для распространения зла извращают древние нравы церковные и обычаи отцовские, которые однако думают, что хранят постановления как бы законные; когда совершилось много преступных волнений, когда несказанные нововведения наполнили эту царственную столицу: против сих мужей, поднявшихся на человеческие ухищрения и облекшихся в неправоверие, на продолжительное обличение и достаточное опровержение ереси возникшей и преуспевшей, составили мы книгу, по царскому и соборному повелению, в которой с большою подробностию опровергли писания Никиты, ефемерного Феолога, даже и концем перста не вкусившего феологии. Книга наша потом сокращенно была переведена иеромонахом Симеоном и предана тиснению на память вековечную, на бессмертную славу»[30].

Как говорится, с больной головы на здоровую… К великому несчастью, эта чудовищная ложь, лившаяся из ядовитых уст заезжих греческих авантюристов, готовых за ворох сибирских соболей продать и совесть, и душу, не только легла в основу соборных постановлений, но и успешно дожила до наших дней и продолжает кочевать из учебника в учебник.

30 апреля, после восьмимесячного тюремного заточения в Боровске, в Москву был привезен закованный в кандалы протопоп Аввакум. Его поставили на подворье Боровского Пафнутьева монастыря на Посольской улице. Здесь он пользовался относительной свободой, имел возможность общаться со своими друзьями, единомышленниками и духовными детьми. 3 и 11 мая протопопа Аввакума по царскому указу водили в Чудов монастырь, где чудовский архимандрит Иоаким и спасский архимандрит Сергий Волк из Ярославля допрашивали его и пытались склонить к новой вере. «Грызлися что собаки со мною власти», — вспоминает Аввакум.

Наконец, протопоп Аввакум предстал перед судом «вселенских». Позднее он так вспоминал этот эпизод: «Июня в 17 день имали на собор сребролюбныя патриархи в крестовую, соблажняти…» Здесь же присутствовали и русские архиереи — «что лисы сидели». На соборе мятежный протопоп не покорился, «от Писания с патриархами говорил много», ибо тогда, замечает он, «Бог отверз грешные мои уста, и посрамил их Христос!» Патриархи прибегли к последнему аргументу: «Что-де ты упрям? Вся-де наша палестина, — и серби, и албанасы, и волохи, и римляне, и ляхи, — все-де трема персты крестятся, один-де ты стоишь во своем упорстве и крестисься пятью персты![31] — так-де не подобает!» Аввакум обратился к «сребролюбным патриархам» с такой речью:

«Вселенстии учителие! Рим давно упал и лежит невсклонно, и ляхи с ним же погибли, до конца враги быша християном. А и у вас православие пестро стало от насилия турскаго Магмета, — да и дивить на вас нельзя: немощни есте стали. И впредь приезжайте к нам учитца: у нас, Божиею благодатию, самодержство. До Никона отступника в нашей России у благочестивых князей и царей все было православие чисто и непорочно и церковь немятежна. Никон волк со дьяволом предали трема персты креститца; а первые наши пастыри яко же сами пятью персты крестились, такоже пятью персты и благословляли по преданию святых отец наших Мелетия антиохийского и Феодорита Блаженнаго, епископа киринейскаго, Петра Дамаскина и Максима Грека. Еще же и московский поместный бывый собор при царе Иване так же слагая персты креститися и благословляти повелевает, яко ж прежнии святии отцы Мелетий и прочии научиша. Тогда при царе Иване быша на соборе знаменосцы Гурий и Варсонофий, казанские чудотворцы и Филипп, соловецкий игумен, от святых русских»[32].

Восточные патриархи «задумалися», не зная, что отвечать, а русские архиереи, «что волчонки, вскоча, завыли и блевать стали на отцев своих, говоря: “глупы-де были и не смыслили наши русские святыя, не учоные-де люди были, — чему им верить? Они-де грамоте не умели!”» Как же заезжие «просвещенные» греки сумели задурить головы русским архиереям, если те всерьез стали считать, что святость напрямую зависит от учености!..

На такой неожиданный аргумент Аввакуму только и оставалось, что «побраниться». «Чист есмь аз, — сказал он напоследок, — и прах прилепший от ног своих отрясаю пред вами, по писанному: “лутче един творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконных!”[33]» Исчерпав все свои аргументы, «отцы освященного собора» пришли в неизъяснимое бешенство и, уже ничего не стесняясь, дали волю рукам: «“Возьми, возьми его! — всех нас обесчестил!” Да толкать и бить меня стали; и патриархи сами на меня бросились, человек их с сорок, чаю, было, — велико антихристово войско собралося! Ухватил меня Иван Уаров да потащил. И я закричал: “постой, — не бейте!” Так оне все отскочили. И я толмачю-архимариту говорить стал: “говори патриархам: апостол Павел пишет: таков нам подобаше архиерей — преподобен, незлобив[34], и прочая; а вы, убивше человека, как литоргисать станете?” Так оне сели».

Видя, что разумные аргументы не действуют на умы «просвещенных» архиереев, Аввакум прибегает к традиционному для Руси «юродскому дурачеству»: «И я отшел ко дверям да набок повалился: “посидите вы, а я полежу”, говорю им. Так оне смеются: “дурак-де протопоп-от! и патриархов не почитает!”» Однако «дурачество» это было полно глубокого смысла. Оправдывая свое поведение от Писания, Аввакум отвечал архиереям новозаветной фразой, обосновывавшей с богословской точки зрения подвиг юродства: «Мы уроди Христа ради; вы славни, мы же бесчестни; вы сильни, мы же немощни![35]»

«Этот жест, — пишет академик А.М. Панченко, — расшифровывается с помощью Ветхого Завета. Аввакум подражал пророку Иезекиилю: “Ты же ложись на левый бок твой и положи на него беззаконие дома Израилева… Вторично ложись уже на правый бок, и сорок дней неси на себе беззаконие дома Иудина”. По велению свыше Иезекииль обличал погрязших в преступлениях иудеев, предрекал им смерть от моровой язвы, голода и меча. Это предсказание повторил и Аввакум. О “моровом поветрии” (пережитой Москвою чуме) и “агарянском мече” как наказании за “Никоновы затейки” Аввакум писал царю еще в 1664 году, в первой своей челобитной. К этой теме он возвращался не раз и в пустозерской тюрьме: “Не явно ли то бысть в нашей России бедной: Разовщина — возмущение грех ради, и прежде того в Москве коломенская пагуба, и мор, и война, и иная многа. Отврати лице свое, Владыко, отнеле же Никон нача правоверие казити, оттоле вся злая постигоша ны и доселе”»[36].

Закончился спор с патриархами обсуждением «сугубой» и «трегубой» аллилуйи. Но и здесь вдохновенный Аввакум «посрамил в них римскую ту блядь Дионисием Ареопагитом». Чудовский келарь Евфимий, сам переводивший богословские трактаты Дионисия, ничего не мог ответить, а только сказал: «Прав-де ты, — нечева-де нам больши тово говорить с тобою». После этого Аввакума на цепи вывели из Крестовой палаты.

* * *

Между тем, работа Большого Московского собора 1666—1667 годов продолжалась, и на соборе были приняты роковые решения, которые окончательно закрепили раскол в Русской Церкви. На соборе вновь был поднят вопрос о проведенной Никоном церковной реформе, и участники собора, осудившие самого Никона, не только единодушно утвердили его дело, но и произнесли еще более тяжкие проклятия на древлеправославных христиан как на еретиков. 13 мая 1667 года на соборе торжественно были преданы проклятию древлеправославные церковные чины и обряды, свято хранимые Русской Церковью до лет патриаршества Никона: «Сие наше соборное повеление и завещание ко всем, вышереченным, чином православным. Предаем и повелеваем всем неизменно хранити и покорятися святой Восточной церкви. Аще ли же кто не послушает повелеваемых от нас и не покорится святой Восточной церкви и сему освященному собору, или начнет прекословити и противлятися нам: и мы таковаго противника данною нам властию от всесвятаго и животворящаго Духа, аще ли будет от освященнаго чина, извергаем и обнажаем его всякаго священнодействия и проклятию предаем. Аще же от мирскаго чина, отлучаем и чужда сотворяем от Отца, и Сына, и Святаго Духа: и проклятию, и анафеме предаем, яко еретика и непокорника, и от православнаго всесочленения и стада, и от церкве Божия отсекаем, дондеже уразумится и возвратится в правду покаянием. А кто не уразумится и не возвратится в правду покаянием, и пребудет во упрямстве своем до скончания своего: да будет и по смерти отлучен, и часть его, и душа со Иудою предателем, и с распеншими Христа жидовы, и со Арием, и со прочими проклятыми еретиками: железо, камение, и древеса да разрушатся, и да растлятся, а той да будет не разрешен и не растлен, и яко тимпан, во веки веков, аминь»[37].

«Первую скрипку» на продолжившихся в 1667 году соборных заседаниях на этот раз играл скандально известный архимандрит Дионисий Грек. Он стал достойным преемником сосланного в 1662 году на Соловки Арсения Грека, сменив его на посту справщика на Печатном дворе. Неплохо владевший русским языком и приставленный к восточным патриархам в качестве толмача, Дионисий сумел внушить им «нужные» мысли относительно старых обрядов — то, что хотел от них услышать сам царь. Дьякон Феодор пишет: «Вси же власти русския… на толмача онаго патриарша, Дениса архимандрита, трапезы многоценныя уготовляху, и в домы своя призываху его, и дарами наделяху его, и ласкающе всяко, еже бы он патриархов своих уговорил, дабы по их хотению устроили вся, и сотворили деяние соборное их и не разорили бы, и царь-де любит то… Толмачь же той… и русскому языку и обычаем всем навычен бе, и всем новым властем знаем до конца; а патриархи те внове пришли и ничего не знали, но что он им скажет, то они и знают, тому и верят, — такова плута и приставили им нарочно, каковы и сами. И той Денис блудодей развратил душа патриархов…»[38] При этом Дионисий недвусмысленно запугивал патриархов, напоминая им о судьбе Максима Грека, не покорившегося воле великого князя Московского и сосланного за это в монастырь.

По сути, «вселенские» начали смотреть на раскол в Русской Церкви глазами Дионисия, незадолго до собора написавшего обширное полемическое сочинение против старообрядцев — первое в своем роде. «Беспринципный наемник, Дионисий знал, что ждет от него царь Алексей, знал также западническую ориентацию царя, ставившего все русское ни во что, поэтому и не постеснялся предать поруганию русскую церковную старину, нагло ошельмовать ее. Все особенности русского обряда церковного, заверял Дионисий, были созданы исключительно на русской почве, как следствие невежества, неразумия и самочиния русских; созданы были какими-то еретиками по наущению самого сатаны и потому “носят неправославный характер, содержат в себе прямо еретическое учение”»[39].

Таким образом, на Большом Московском соборе 1666—1667 годов, недаром прозванном в народе «разбойничим» и «бешеным», судьба Русской Церкви оказалась в руках шайки заезжих авантюристов и откровенных корыстолюбцев, готовых за звонкую золотую монету продать свою совесть и душу. Это сыграло роковую роль во всей последующей судьбе России. Народу православному стало предельно ясно, кто заправлял в те дни судьбами земной церкви, и народ в ужасе отшатнулся от предавших его иерархов.

В те дни, когда в Москве проходили заседания «разбойничего собора», Великим постом 1667 года было видение стрельцу, стоявшему на страже в Кремле у Флоровских ворот. «Виде он, — пишет дьякон Феодор, — во един от дней, по утрени, на воздусе седяща сатану на престоле, и грекотурских патриархов и русских властей седящих окрест его, и Артемона голову стрелецкаго предстояща ту, и прочих от царскаго чина, над тем местом, идеже они вси собирахуся, седяще и утверждающе Никонову прелесть и новыя книги заводу его, и на кровопролитие христианское наряжающеся, и устрояюще по нашептанию льстиваго змия, иже присно кровопролитию радуяся. И воин той нача сказовати то Богом показанное видение явно всем людем, и за сие сослан бысть в ссылку без вести. И се показа Бог простых ради людей, да разумеют вси, яко на соборе их лукавом со властми не Христос седел и не Дух Истинный учил их неправде всей, но лукавый сатана, богопротивный враг и человекоубийца. И всякое диявольское дело и действо без кровопролития не бывает; Христово же божественное дело и действо Его любовию и советом благим бывает, миром и тишиною исправляется и совершается»[40].

Вместе с проклятием всех старых чинов и обрядов собор, возглавляемый «грекотурскими патриархами», предал поношению и преждебывшие русские церковные соборы, в первую очередь, знаменитый Стоглавый собор 1551 года: «А собор иже бысть при благочестивом великом Государе Царе, и великом Князе Иоанне Васильевиче всея России, самодержце, от Макария Митрополита Московского, и что писаша о знамении Честнаго Креста, сиречь о сложении двою перстов, и о сугубой Аллилуии, и о прочем, еже писано не разсудно, простотою и невежеством, в книзе Стоглаве… Зане той Макарий Митрополит, и иже с ним, мудрствоваша невежеством своим безрассудно якоже восхотеша»[41]. Среди этих «иже с ним» были прославленные Русской Церковью святые — Филипп, будущий митрополит Московский и всея Руси, Акакий Ростовский, Гурий и Варсонофий, Казанские чудотворцы, преподобный Максим Грек… Этими безрассудными постановлениями вся многовековая традиция русской святости была поругана и предана проклятиям.

* * *

Большим Московским собором 1666—1667 годов была также утверждена состряпанная Симеоном Полоцким книга «Жезл правления», которую Аввакум совершенно справедливо называет «лукавой и богомерзкой».

Любопытна уже сама по себе личность автора этой книги. В литературе широко распространено мнение о Симеоне Полоцком как о прогрессивном деятеле своего времени, чуть ли не единственном светоче в мрачном царстве невежественного русского средневековья. Однако этот образ не соответствует действительности. Иеромонах Симеон Полоцкий (в миру Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович), уроженец Белоруссии, принес в Москву исключительно латинскую ученость, причем ученость по тем временам далеко не первого сорта. Как справедливо пишет профессор К. Ярош, «его ученость носила на себе все свойства схоластики. Но схоластика его была не той жизненной и свежей средневековой мудростью, которая поднималась на почтенную высоту в лице Фомы Аквинского и была выразительницей умственной пытливости своей эпохи. Ученость Симеона была схоластикой времен Оккама, когда от нее оставалась лишь внешняя, сухая шелуха, состоящая из логических контраверз и казуистических тонкостей. Эрудиция Полоцкого была вполне запечатлена духом формализма, в котором суть вещей исчезала, глубокие интересы действительности, истории, народности и государства отходили в сторону, а оставался лишь механизм словесных и логических формул, механизм, правда, хорошо смазанный и легко вращавшийся по ветру. Таким образом, когда в Европе Бэкон и Декарт уже указали новые приемы мышления, когда Спиноза в Голландии пытался поднять здание философии вплоть до горнего обиталища Божия, когда в Англии Гоббез трудился над Левиафаном, а в Италии уже давно прозвучал патриотический вопль Макиавелли, — Симеон Полоцкий, с самодовольною гордостью, предлагал России европейскую мудрость, полтора столетия тому назад воспетую в “Похвале глупости” Эразма и уцелевшую разве кое-где, в глухих щелях захолустных школ. Нельзя не признать замечательным явлением, что “модные вещи” первого же заграничного привоза оказались вещами давно прошедшего сезона»[42].

Первоначальное образование Симеон получил в латинизированной Киево-Могилянской коллегии, затем продолжил свое образование в польской иезуитской коллегии в Вильно. Будучи тайным униатом, Симеон Полоцкий скрывал свою принадлежность к Базилианскому ордену, основанному в 1617 году доминиканцами с целью католического миссионерства на восточнославянских землях. Впоследствии в книге «Остен» о «полоцком старце» говорилось: «Он же Симеон, аще бяше человек и учен и добронравен, обаче предувещан от иезуитов, папежников сущих, и прелщен бысть от них: к тому и книги их латинския токмо чтяше: греческих же книг чтению не бяше искусен, того ради мудрствоваше латинския нововымышления права быти. У иезуитов бо кому учившуся, наипаче токмо латински без греческаго, неможно быти православну весма восточныя церкве искреннему сыну»[43]. В 1656 году, когда царь Алексей Михайлович посетил Полоцк, проходя походом на Ригу, Симеон поднес ему свое сочинение «Метры на пришествие великого государя» и тем самым обратил на себя его внимание. В 1664 году, после того как Полоцк снова перешел под власть Польши, он переселяется в Москву, где обучает латинскому языку молодых подьячих Тайного приказа, а спустя некоторое время становится воспитателем царских детей и придворным стихотворцем. Симеон был автором множества книг: «Жезл правления», «Венец веры», «Рифмологион», «Вертоград многоцветный», «Обед душевный», «Вечеря душевная», а также ряда драматических сочинений.

Кроме всего прочего, Симеон Полоцкий сумел заслужить особое расположение царя своим профессиональным знанием астрологии — занятием, которое категорически отвергалось Православной Церковью. Дошедшая до наших дней повесть рассказывает, что Симеон Полоцкий 11 августа 1671 года после того, как царь Алексей Михайлович «изволил совокупиться с великою государыней царицею», увидел на небе «пресветлую звезду близ Марса» и истолковал это как знак грядущего появления на свет «великого государя». «И ту звезду оный блюститель познал… и заченшемуся в утробе нарек имя: Петр». Здесь нужно отметить, что зачатие будущего императора произошло в Успенский пост, в течение которого Православная Церковь не совершает браковенчаний, предписывая супружеское воздержание. «По словам опытных духовных лиц, дети, рожденные в нарушение христианских постов, обычно не радуют родителей и общество добродетельной жизнью[44].

На соборе 1666 года Симеон Полоцкий выполнял роль консультанта по богословским вопросам и редактора соборных протоколов. До наших дней дошли его записи деяний собора, которые он вел латинским алфавитом на полурусском-полупольском языке, причем, редактируя тексты выступлений, он обращался с ними достаточно вольно, позволяя себе заменять речи царя и митрополита Питирима своими собственными. Участвовал также в допросах старообрядцев (например, священника Никиты Добрынина).

Книга «Жезл правления», утвержденная Большим Московским собором 1666—1667 годов, не только содержала в себе множество порицательных выражений в адрес древлеправославных преданий, но и откровенные латинские ереси. В частности, в ней содержалось католическое учение о непорочном зачатии Пресвятой Богородицы. Относительно зачатия человека Симеон Полоцкий излагает совершенно еретическое учение о вхождении души в тело младенца мужского пола на сороковой, а женского — на восьмидесятый день после зачатия. Это учение напрямую перекликается с идеями осужденных Древней Церковью манихеев и оригенистов. Как отмечал в «Поморских ответах» выдающийся старообрядческий богослов и апологет Андрей Денисов, «сие новопечатных книг мудрствование, еже учат плоти человечестей кроме души, во утробе возрастати и воображатися, несогласно есть святым великим богословцем и учителем, научающим вкупе души и телу быти в зачатии человечестем, а не прежде друг друга»[45]. Опровергая это нелепое учение, Андрей Денисов ссылается на таких авторитетных для православия мыслителей, как святые Афанасий Великий, Иоанн Дамаскин и Симеон Солунский. Наконец, в «Жезле правления» Симеон Полоцкий излагает совершенно католическое учение о времени пресуществления Святых Даров на литургии.

О протопопе Аввакуме и его единомышленниках, мужественно ставших на защиту поруганной православной веры и отдавших за нее впоследствии свои жизни, в «Жезле» написано следующее: «Ныне же новоявльшимися отступники Никитою, Аввакумом, Лазарем, Феодором, Феоктистом, Спиридоном со суемудреными пустынниками и прочиими оторгнувшимися от единства церкви и своя богоненавидимыя блядилища составляющими и строящыми… велия буря и нестерпимое волнение ударяет ныне на храмину божественныя церкви чрез злохульныя уста Никитины и его единомысленников: Лазаря попа, Аввакума, Феодора диакона и прочих, клевещущих, яко несть предание святых отец, еже треми персты первыми крест святый на себе воображати православным людем»[46].

В заключение, Большой Московский собор 1666—1667 годов определял: «Аще ли кто ныне начнет прекословити о изложенных винах на соборе сем великом, от святейших вселенских патриарх яже исправиша и узаконоположиша о аллилуйи, и о кресте и о прочих винах, яже писаны в соборном изложении настоящего сего собора, в лето от Божия по плоти рождения 1667 и в книзе Правления Жезла, да будет по апостолу Павлу в правду самоосужден и наследник клятве сего собора, писанный в соборном деянии его, яко преслушник Божий, и святых отец правилом противник». Наследник соборной клятвы «будет и по смерти отлучен, и часть его и душа со Иудою предателем и с распеншими Христа жидовы: и со Арием, и с прочими проклятыми еретиками. Железо, камение и древеса да разрушатся, и да растлятся: а той да будет не разрешен, и не растлен, и яко тимпан, во веки веков»[47].

Какое влияние имели постановления «разбойничего» собора на Аввакума и его единомышленников? С точки зрения православного человека, эти постановления и клятвы не имели никакой силы. Будучи произнесены, неправедные клятвы обращались на головы самих проклинающих. Расстриженный по постановлению собора Аввакум все равно продолжал на подворье Боровского монастыря исповедовать и причащать запасными дарами своих духовных чад. Еще более резко пишет он о соборных постановлениях 1666—1667 годов в своем «Житии»: «А что запрещение то отступническое, и то я о Христе под ноги кладу, а клятвою тою, — дурно молыть! — гузно тру. Меня благословляют московские святители Петр, и Алексей, и Иона, и Филипп, — я по их книгам верую Богу моему чистою совестию и служу; а отступников отрицаюся и клену, — враги они Божии, не боюсь я их, со Христом живучи!»[48]

* * *

Заключительным аккордом собора 1666—1667 годов, окончательно разоблачавшим его пролатинскую сущность, стало еще одно, противное практике дораскольной Церкви, постановление: «О латинском убо крещении еже действуется во имя Отца, и Сына и Святаго Духа, трикратным обливанием… весь освященный собор, слушавше выписки сия дело рассудиша: Яко не подобает приходящих от латин к святей апостольстей восточней церкви покрещевати»[49]. Католики, по сути, были объявлены собором правоверными и православными, а их обливательное крещение признано истинным. Всякий священник, который бы теперь дерзнул принять католика через крещение, должен был быть извергнут из священного сана: «Аще же кто упорством восхощет покрещевати латины, памятвовати подобает правило святых апостол 47-е, глаголющее сице. Второе крещаяй крещеннаго истинным крещением, и не покрещеваяй оскверненного от зловерных, таковый святитель не священ»[50].

В принятии такого решения, прямо противоречившего не только Поместному собору 1620 года, бывшему при патриархе Филарете, но и всей практике Древней Церкви, идущей от апостольских времен, несомненно, просматривается «рука иезуитов», действовавших на соборе через своих тайных агентов Паисия Лигарида и Дионисия Грека и давно мечтавших подчинить Москву посредством унии римскому папе. Вместе с тем, была здесь и личная заинтересованность царя Алексея Михайловича в виду сложившейся в Европе политической ситуации.

Еще в 1656 году, когда Речь Посполитая оказалась в критическом положении, теснимая с одной стороны русскими войсками, а с другой — шведскими, поляки попытались приложить все усилия, чтобы вывести Россию из войны и столкнуть ее со Швецией. Для этого они на мирных переговорах в Вильно пообещали царю Алексею Михайловичу ни больше, ни меньше, как… польскую корону, но только после короля Яна Казимира. «В Вильно польские и литовские послы принялись всеми способами поддерживать надежды царя на благополучное разрешение вопроса о престолонаследии. Они уверяли, что избрание — дело решенное и надо запастись лишь терпением и дождаться сейма. В проекте Виленского договора первая статья прямо говорила об избрании на польский трон Алексея Михайловича, так что московскому государю остается рассматривать Речь Посполитую как свое будущее достояние. И, соответственно, беречь ее»[51].

Одержимый бредовыми идеями «греческого проекта» и построения «вселенской православной империи», царь Алексей попался на очередную иезуитскую удочку — заключил перемирие с почти разгромленной Речью Посполитой и неосмотрительно начал войну со Швецией, которая закончилась полным поражением русских. Немалую роль в том, чтобы прекратить войну с Польшей и начать войну со шведами сыграл патриарх Никон, по некоторым сведениям, получивший за это немалую взятку от поляков. А польские шляхтичи, оправившись от прежних поражений, впоследствии выставят 21 условие, по которым русский царь не сможет получить польскую корону. Воистину, как скажет позднее протопоп Аввакум, «безумный царишко»!

В 1667 году «польская карта» была разыграна вновь, и вновь с ущербом для государства Российского. В этот год в Москву для ратификации Андрусовского мира прибыла польская миссия. Для нее была устроена «приватная аудиенция», на которой присутствовали сам царь, наследник престола царевич Алексей Алексеевич и ближний боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин — еще один западник и любимец царя. Характерно, что на этой «приватной аудиенции» присутствовали также восточные патриархи — Антиохийский и Александрийский, и ни одного русского архиерея.

Ордин-Нащокин от имени Алексея Михайловича предложил послам план объединения России с Речью Посполитой с сохранением польских свобод и вольностей при условии избрания на польский престол царевича Алексея Алексеевича. При этом немаловажное значение в деле будущего объединения двух государств должна была играть религиозная политика. «Как следует из слов Ордина-Нащокина, во внутренней политике это будущее объединенное государство важнейшей задачей должно было иметь полное уничтожение свободы вероисповедания, которая еще была в Польше, поэтому приветствовалась польская католическая контрреформация, и, одновременно, должны были быть искоренены старообрядцы (которых власть именовала “враждующими врагами святой православной церкви”) как на территории России, так и в Польше. При этом контрреформация рассматривалась как полный аналог преследования старообрядцев в России и всячески поддерживалась и, одновременно, указывалось, что примером такого религиозного преследования диссидентов для Польши может служить Россия. Таким образом, правящая московская элита рассматривала преследование староверов через призму опыта европейской инквизиции»[52].

Затем перед польскими послами с пространной речью наполовину по-латыни, наполовину по-польски выступил тринадцатилетний царевич Алексей Алексеевич. Он говорил о взаимной выгоде будущего русско-польского объединения в виду «обоюдно нам грозившей опасности от варваров татар, требующей неразрывного согласия, единомыслия и единодействия»[53].

Высказали свое мнение и «вселенские» патриархи. Антиохийский патриарх Макарий, покорно плясавший под царскую дудку на Большом Московском соборе, не долго думая, предложил польским послам соединить воедино католическую и восточную церкви: «Не недостаточно еще совершения союза вашего гражданским путем и порядком, хотя и под присягой, а предстоит вам всенепременно соединиться воедино не токмо телесами вашими, но наипаче сердечно и душевно, и потому необходимо возвратиться вам к единому вероисповеданию и согласию»[54]. При этом патриарх Макарий предлагал католикам в качестве условия заключения церковной унии официально признать за ним и за Александрийским патриархом титул папы, а также сохранить за ними все их достоинства и права. Не стали камнем преткновения и существенные различия в догматике католичества и православия. Так, например, серьезнейший догматический вопрос о Filioque (исхождении Святого Духа от Бога-Сына), на протяжении веков вызывавший бурные богословские дискуссии между католиками и православными, патриарх Макарий признал «не заслуживающим упорного спора». «Да и во многом ли рознится ваша западная церковь от нашей восточной? — витийствовал восточный патриарх. — Одно только истолкование о происхождении Святого Духа разделяет нас с вами. Веруем и мы, что Святой Дух послан был и снизошел через Сына, но не иначе, по учению нашему, как соизволением Отца: и святые отцы латинские называют также Отца творцом и началом, но наши называют Отца причиной всего, в том числе и Сына; и разногласие сие не заслуживает столь упорного спора. И потому употребите, знаменитейшие мужи, возможное старание и ходатайствуйте при светлейшем короле вашем и республике о восстановлении союза между обеими церквами»[55].

Уния в обмен на военную помощь католиков в войне с Турцией за Константинополь и «освобождение греков» — такова была цена сделки. История повторялась. Так некогда византийский император Иоанн VIII и восточные патриархи пошли на сделку с римским папой, заключив Флорентийскую унию 1439 года. Но, погубив свои души, в обмен они не получили ничего…

Польские послы отвечали патриарху Макарию: «Сие же великое дело касается всех вас, стенающих под жестоким и лютым рабством вашего восточного злейшего тирана (турецкого султана — К. К.). Но безумные покушения его и дерзостные и богопротивные его замыслы легко, надеемся, сокрушатся перед преградой настоящего союза доблестных государей и могущественных двух народов. Что же касается устройства церковных дел, мы как христиане душевно желаем, чтобы упомянутое вами примирение состоялось при посредничестве влиятельных лиц из православных [и] католиков; однако же пояснить следует, что представляем все такового рода дела епископам и прочим духовным людям, на которых исключительно возложено попечение о спасении душ наших, и потому одним им подлежит разбирательство подобных вопросов»[56].

В связи с этим становится совершенно очевидным, почему на Большом Московском соборе было признано истинным обливательное крещение, а католиков под угрозой извержения из сана запрещалось крестить вновь в соответствии с апостольскими правилами. Тем самым в угоду политическим авантюрам взбалмошного русского царя была стерта грань между католичеством и униатством и восточными церквами, что открывало широкую дорогу для будущей церковной унии.

* * *

Большой Московский собор 1666—1667 годов привел к окончательному расколу в Русской Церкви и благословил развязанный светскими и духовными властями геноцид русского народа. Как писал историк А. С. Пругавин, «при самом появлении раскола, власть захотела покончить с ним крутыми, суровыми мерами. И вот, кровь полилась рекой. Все первые вожаки и предводители раскола умерли на плахе, сгорели в срубах, исчахли в заточениях. Беспощадные пытки, бесчисленные, мучительные казни следуют длинным, беспрерывным рядом. Раскольников ссылали, заточали в тюрьмы, казематы и монастыри, пытали и жгли огнем, накрепко секли плетьми, нещадно ломали ребра, кидали в деревянные клетки и, завалив там соломой, сжигали, голых обливали холодной водой и замораживали, вешали, сажали на кол, четвертовали, выматывали жилы… Словом, все, что только могло изобрести человеческое зверство для устрашений, паники и террора, все было пущено в ход. Население, исповедывавшее правую веру, пришло в ужас»[57].

Чтобы заставить народ принять новую веру и новые книги, «разбойничий» собор благословлял подвергать ослушников соборных определений тягчайшим казням: заточать их в тюрьмы, ссылать, бить говяжьими жилами, отрезать уши, носы, вырезать языки, отсекать руки. В наказе собора духовенству говорилось: «Аще кто не послушает нас в едином чесом повелеваемых от нас или начнет прекословити и вы на таких возвещайте нам, и мы таковых накажем духовно, аще же и духовное наказание наше начнут презирати, мы таковым приложим и телесные озлобления». В оправдание гонений участники собора ссылались на Священное Писание, по-иезуитски перетолковывая его на свой лад: «Но зане же в Ветхом Завете бывшая сень, образ и прописание бяху в новой благодати содеваемых, убо и жезл сей видится нечто прообразование быти». Это беззаконное и противоречащее евангельскому духу любви постановление собора церковных иерархов легло в основу всех последующих репрессий как духовной, так и светской власти по отношению к старообрядцам. Церковный историк А. В. Карташев прямо называет вещи своими именами, отмечая, что именно в этот период «впервые в жизни Русской Церкви и государства применена была система и дух западной инквизиции». Появление «православной» инквизиции, созданной по образцу католической, явилось одним из наиболее «выдающихся» результатов церковной реформы XVII века. Впоследствии в книге «Пращица» «Святейший Синод», обосновывая необходимость создания инквизиции, будет прибегать к такому кощунственному разъяснению: «Если в ветхозаветной церкви непокорных “повелено убивати”, кольми паче в новой благодати непокоряющихся святей восточной и великороссийстей церкви подобает наказанию предавати, достойно бо и праведно есть: понеже тамо сень, зде же благодать; тамо образы, зде же истина, тамо агнец, зде же Христос». Эту идею разделяли ведущие архипастыри господствующей церкви. Так, местоблюститель патриаршего престола, митрополит Рязанский Стефан (Яворский) утверждал в начале XVIII века: «Сия же вся прилична суть еретиком: убо тех убивати достойно и праведно», и в своей книге «Камень веры» доказывал, что «Златоустый святый с прочими татей и разбойников толкует быти еретиков… Иного на еретика врачевания несть паче смерти».

Мучения и казни совершались в различных частях Русского государства. Увлеченное «греческим проектом» правительство и покорные ему церковные иерархи жестоко преследовали людей старой веры: повсюду горели костры, людей сжигали сотнями и тысячами, резали языки, рубили головы, ломали клещами ребра, четвертовали. Все те ужасы, которые были хорошо известны русскому человеку из житий святых мучеников, пострадавших во времена языческого Рима, теперь стали страшной явью на Руси! «Чюдо, как то в познание не хотят приити, — писал протопоп Аввакум, — огнем, да кнутом, да висилицею хотят веру утвердить! Которые-то апостоли научили так? — не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолом так учить, еже бы огнем, да кнутом, да висилицею в веру приводить… Татарской бог Магмет написал во своих книгах сице: “непокаряющихся нашему преданию и закону повелеваем главы их мечем подклонити”. А наш Христос ученикам Своим никогда так не повелел. И те учители явны яко шиши антихристовы, которые, приводя в веру, губят и смерти предают; по вере своей и дела творят таковы же»[58].

Духовенство и гражданское правительство беспощадно истребляли своих же родных братьев — русских людей. Пощады не было никому: убивали не только мужчин, но и женщин, и даже детей. «Мрачный герой средневековья — испанский инквизитор Торквемада — иногда бледнеет пред нашими русскими инквизиторами-палачами в митрах и вицмундирах»[59]. Но русские люди при этом являли необычайную силу духа, терпя все лишения и пытки. Многие шли на смерть смело и решительно, подобно первым христианам.

В XVII веке лучшие представители русского народа земным благам предпочли путь сораспятия Христу. Не желавшие предавать веру своих предков, десятки, сотни тысяч русских людей выбрали путь мученичества и исповедничества. Другие (по подсчетам историков, от четверти до трети населения Русского государства!), не дожидаясь грозивших им мучений, устремились в непроходимые леса, на окраины государства, за его рубежи. Спасаясь от преследований, староверы бежали во все концы необъятной Руси: на Дон, в Сибирь, Керженец, Стародубье, где основывали целые поселения и скиты, бежали за границу — в Литву и Польшу, Курляндию и Швецию, Пруссию и Турцию. Хранители древлего благочестия бросали свои дома и имущество, забирая с собою лишь иконы и старопечатные книги, и на новом месте, куда их кидала судьба, бережно, по крупицам, возрождали Древнюю Русь.

Невольно возникает вопрос: а возможно ли объяснить столь беспрецедентное сопротивление как минимум трети русских людей церковной реформе Никона исключительно «религиозным фанатизмом» и «невежеством», выросшим на почве «обрядоверия», как это пытались представить сначала синодальные, а затем и некоторые советские историки? Безусловно, нет. И в первую очередь, дополнительных комментариев требует само понятие «обряда».

Понятие это не православное и, по сути своей, глубоко чуждое духу христианского вероучения. Святой Иоанн Златоуст писал: «Господь Бог глубиной мудрости Своея человеку, видимым телесем облеченному, под видимыми и телесными знамении невидимыя дары Своя дает. Ибо аще бы точию едину имел человек душу без телесе, яцыи же суть ангели, то убо без сих вещественных и чувственных и видимых знамений взимал бы дары Божия, но понеже телесем обложен есть человек, сего ради кроме видимых и чювственных знамений благодать Божию не может прияти»[60]. Аналогичную мысль высказывает святой Симеон Фессалоникийский: «Так как мы двойственны, состоя из души и тела, то и священнодействия Христос предал нам, имеющие две стороны, так как и Сам истинно соделался ради нас сугубым пребывая истинным Богом и соделавшись истинным Человеком. Таким образом, Он благодатию Духа мысленно освящает наши души, а чувственными водою, елеем, и хлебом и чашею, и прочим, что освящается Духом, освящает и тела наши и дарует всесовершенное спасение»[61].

Следовательно внутреннее и внешнее, духовное и материальное неразрывно связаны в церковных таинствах и чинах, как, по определению Халкидонского собора, «нераздельно и неслиянно» сочетаются во Христе две Его природы — Божественная и человеческая. Идея о том, что в священнодействиях и таинствах можно выделить «внутреннее» (существенное и первостепенное) и «внешнее» (якобы несущественное и второстепенное), впервые появляется в католическом богословии. «Западная схоластическая мысль, — пишет профессор М. О. Шахов, — восприняла в качестве парадигмы умствования философию Аристотеля — философию логических форм, приучившую умы “облекать идеи в твердые, устойчивые формы, разграничивать понятия, классифицировать их, вводить в область мысли внешний порядок, стройность, а в способе выражения — однообразие”. Лишь после этой смены типа умствования в религиозно-философской мысли Запада начинает доминировать аналитический, систематизаторский метод, стремящийся разделить в бытии Церкви “главное” от “второстепенного”, заменить синтез всеединства схоластической классификацией. Православная Русь не подверглась влиянию схоластического мировоззрения и сохранила образ мышления, унаследованный от восточной патристики. Поэтому для традиционного православного мировоззрения были вдвойне чуждыми аргументы, направленные на преуменьшение значимости изменения материальных форм богопочитания. С одной стороны, православные философско-мировоззренческие представления о взаимосвязанности материального с идеальным не допускали возможности того, чтобы искажение первого не оказало влияния на второе. С другой стороны, схоластическое разделение церковной жизни на “важнейшее” и “второстепенное”, которое можно произвольно изменять, не могло быть согласовано с православным мировоззрением, видевшим элементы не в противопоставлении, а в гармоническом единстве, при котором общая гармония обусловлена всеми элементами и их сочетанием. Православные традиционалисты и представители “европейского типа мышления”, развившегося из схоластики, в принципе не могли понимать друг друга в таком споре»[62].

Как писал известный церковный историк профессор А. Лебедев, «причина раскола лежит гораздо глубже, — она касается самого существа Церкви и основ церковного устройства и управления. Различие в обрядах само по себе не привело бы к расколу, если бы дело обрядового исправления велось не так, как повело его иерархическое всевластие. “Ничто же тако раскол творит в церквах, якоже любоначалие во властех”, — писал… протопоп Аввакум в своей челобитной к царю Алексею Михайловичу. И вот это-то любоначалие, угнетающее Церковь, попирающее церковную свободу, извращающее самое понятие о Церкви (церковь — это я), и вызвало в русской церкви раскол как протест против иерархического произвола. Любоначалие было виною, что для решения религиозно-обрядового спора, глубоко интересовавшего и волновавшего весь православный люд, собран был собор из одних иерархов без участия народа, и старые, дорогие для народа обряды, которыми, по верованию народа, спасались просиявшие в русской церкви чудотворцы, беспощадно были осуждены; и на ревнителей этих обрядов, не покорявшихся велениям собора, изречена страшная клятва, навеки нерушимая»[63].

Несмотря на всю важность обрядов и священных текстов, вообще религиозной символики для людей того времени, речь здесь все-таки шла не о простом изменении обрядов и богослужебных текстов, а об изменении всей жизни, характера и духа народа, о подчинении чуждой, навязываемой сверху воле, что через некоторое время стало совершенно очевидным. И пусть бессознательно, но русский православный народ почувствовал это.

Впоследствии благодаря трудам не одного поколения независимых историков стало очевидно: «Решительное и резкое осуждение собором 1667 года, руководимого двумя восточными патриархами, русского старого обряда было, как показывает более тщательное и беспристрастное исследование этого явления, сплошным недоразумением, ошибкою и потому должно вызвать новый соборный пересмотр всего этого дела и его исправление, в видах умиротворения и уничтожения вековой распри между старообрядцами и новообрядцами, чтобы Русская Церковь по-прежнему стала единою, какою она была до патриаршества Никона», — писал Н. Ф. Каптерев[64]. В апреле 1929 года на заседании Синода Патриаршей церкви было постановлено: клятвенные запреты, изреченные Антиохийским патриархом Макарием и подтвержденные митрополитами Сербским Гавриилом, Никейским Григорием, Молдавским Гедеоном и русскими архиереями и священниками на соборе 1656 года, а равно клятвы соборов 1666—1667 годов, отменивших определения Стоглавого собора 1551 года, — разрушить и уничтожить и «яко не бывшие вменить». На Поместном соборе Русской Православной церкви, созванном в 1971 году, вновь был рассмотрен вопрос о «клятвах на старые обряды и на придерживающихся их». Было принято решение утвердить постановление Синода от 23 (10) апреля 1929 года в части отмены клятв. Собор также признал старые обряды «спасительными, как и новые обряды, и равночестными им»[65].

Однако новое решение не возымело почти никакого действия, прежде всего, внутри самой Русской Православной церкви. К сожалению, вопреки собственным соборным постановлениям, в литературе, выпускаемой сегодня по благословению иерархов Русской Православной церкви, содержится немало искажений исторических фактов, старые обряды и старообрядцы подвергаются хулению и насмешкам; в учебниках Закона Божиего и молитвословах указывается только троеперстный вид крестного знамения, а так называемые «старообрядные» (единоверческие) приходы внутри Русской Православной церкви продолжают оставаться своего рода резервацией для любителей церковной старины. Но главное: пролились реки крови, были загублены сотни тысяч жизней неповинных людей — и не было произнесено ни одного слова покаяния, казалось бы, столь естественного в устах подлинно христианских пастырей… Зато все чаще и чаще приходится слышать голоса не в меру ретивых «ревнителей» о пересмотре решений Поместного собора 1971 года. Как бы и его постановления вскорости не были объявлены «яко не бывшими»…

К. Я. Кожурин,

кандидат философских наук

[1] Миролюбов И. И.Русско-украинские духовные связи накануне раскола // Старообрядческий церковный календарь на 1989 год. Рига, 1989. С. 38.

[2] Опарина Т. В.Число 1666 в русской книжности середины — третьей четверти XVII века // Человек между Царством и Империей: Сб. материалов междунар. конф. / РАН. Ин-т человека; Под ред. М. С. Киселевой. М., 2003. С. 290.

[3] Там же. С. 292.

[4] Вишенский Иван.Сочинения. М. —Л., 1955. С. 239.

[5] Там же. С. 256.

[6] Там же. С. 174.

[7] Робинсон А. Н.Борьба идей в русской литературе XVII века. М., 1974. С. 313.

[8] Второе послание Неронова к царю Алексею Михайловичу из Спасокаменного монастыря от 27 февраля 1654 года // Старая вера. Старообрядческая хрестоматия. Под общ. А. С. Рыбакова. М., 1914. С. 202.

[9] Цит. по: Карташев А. В.Очерки по истории Русской Церкви. Т. 2. М., 2009. С. 214.

[10] Там же. С. 215.

[11] Пустозерская проза: Сборник. М., 1989. С. 236.

[12] Там же. С. 235.

[13] Ключевский В. О.Сочинения в девяти томах. Курс русской истории. Ч. 3. М., 1988. С. 298.

[14] Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1960. С. 161.

[15] Там же. С. 155.

[16] Афедрон (греч.) — задний проход.

[17] Житие протопопа Аввакума… С. 139—140.

[18] Там же. С. 141—142.

[19] Там же. С. 139.

[20] Там же. С. 298—299.

[21] Там же. С. 94.

[22] Зеньковский С. А.Русское старообрядчество. В 2 т. М., 2006. С. 222.

[23] Павел Алеппский (архидиакон). Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. М., 2005. С. 569.

[24] Житие протопопа Аввакума… С. 97.

[25] Зеньковский С. А.Русское старообрядчество… С. 222.

[26] Андреев И. Л.Алексей Михайлович. М., 2006. С. 369.

[27] Алексей Михайлович воспринимал эти слова льстивого грека буквально: после своего разрыва с Никоном, примерно с 1662 года, он стал причащаться за литургией по чину священнослужителей, то есть непосредственно в алтаре и отдельно — телу и крови Христовой, подобно тому как это делали священники и дьяконы. Такой порядок причащения Алексея Михайловича соответствовал древней византийской практике причащения императора, о чем ему, вероятно, сообщил услужливый Паисий.

[28] Андреев И.Л.Указ. соч. С. 373.

[29] Зеньковский С. А.Русское старообрядчество… С. 226.

[30] Каптерев Н. Ф.Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1909. Т. 2. С. 369.

[31] Имеется в виду двоеперстие, в котором сложение всех пяти пальцев имеет глубокий догматический смысл: два протянутых — указательный и средний — означают две природы во Христе, а три сложенных вместе остальных — Святую Троицу. По новому толкованию, введенному Никоном, смысл имели лишь три первых пальца, сложенные в честь Святой Троицы, два же остальных оставались «праздны», то есть ничего не означали. Впоследствии, под влиянием старообрядческой критики, в новообрядческих книгах два, прежде «праздных», перста тоже стали толковаться как две природы во Христе.

[32] Каптерев Н. Ф.Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. 2. С. 101-102.

[33] Сир. 16, 3.

[34] Евр. 7, 26.

[35] 1 Кор. 4, 10.

[36] Панченко А. М.Я эмигрировал в Древнюю Русь… С. 34—35.

[37] Деяния Московского собора 1667 года. М., 1893. Л. 6 об. — 7.

[38] Пустозерская проза. С. 243.

[39] Кутузов Б. П.Церковная «реформа» XVII века… С. 230.

[40] Пустозерская проза. С. 240.

[41] Деяния Московского собора 1667 года. Л. 7 об. — 8.

[42] Ярош К.Характеры былого времени: Протопоп Аввакум. Харьков, 1898. С. 28—29.

[43] Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. Казань, 1865. С. 130.

[44] Кутузов Б. П.Церковная «реформа» XVII века… С. 147.

[45] Поморские ответы. М., 2004. С. 180.

[46] Жезл правления. М., 1667. Ч. I. Л. 16 об. — 17, 57.

[47] Деяния Московского собора 1667 года. Л. 93 — 93 об.

[48] Житие протопопа Аввакума. С. 85.

[49] Деяния Московского собора 1667 года. Л. 72 об. — 73.

[50] Там же. Л. 72 об.

[51] Андреев И. Л.Алексей Михайлович. С. 309—310.

[52] Тимофеев В. В.Церковная реформа XVII в. и ее малоизвестные внешнеполитические аспекты // Ученые записки Межнационального гуманитарно-технического института Поволжья. Т. 9. Материалы научно-практической конференции «Православие в истории и в современном мире: проблемы и перспективы». Чебоксары, 2005. С. 46—49.

[53] Исторический рассказ о путешествии польских послов в Московию, ими предпринятом в 1667 году // Путешествуя по Московии. М., 1991. С. 337—338.

[54] Там же. С. 340.

[55] Там же. С. 340—341.

[56] Там же. С. 341.

[57] Пругавин А.Раскол и сектантство. М. 1905. С. 31.

[58] Житие протопопа Аввакума… С. 108.

[59] Вл. М-ов.Предисловие // Денисов С.Виноград Российский, или Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие. М., 1906. С. 8.

[60] Большой Катихизис. Гродно, 1788. Л. 353 – 353 об.

[61] Труды блаженного Симеона, архиепископа Фессалоникийского. Новосибирск, 2009. С. 9.

[62] Шахов М. О.Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. М., 2002. С. 112—113.

[63] Московский еженедельник, 1906. С. 27.

[64] Каптерев Н. Ф.Патpиаpх Hикон и цаpь Алексей Михаилович. Т. II. C. 529.

[65] Деяние Освященного Поместного Собора Русской Православной Церкви об отмене клятв на старые обряды и на придерживающихся их // Василий (Кривошеин), архиепископ.Поместный Собор Русской Православной Церкви и избрание патриарха Пимена. СПб., 2004. С. 222.

К.Я. Кожурин

К.Я. Кожурин. Протопоп Аввакум в русской литературе и поэзии

(к 400-летию со дня рождения)

В 2020 году исполняется 400 лет со дня рождения выдающегося русского писателя и религиозного деятеля протопопа Аввакума Петрова, автора всемирно известного памятника древнерусской литературы — «Жития». Протопоп Аввакум Петров (1620—1682) принадлежит к числу наиболее ярких фигур русской истории. «Богатырь-протопоп» (по выражению историка С. М. Соловьева), он явил миру с необыкновенной мощью те качества, в которых русский человек отразился во всем многообразии его характера, — несокрушимую волю, силу духа, страстность, готовность к самопожертвованию во имя великой идеи. Общее число сочинений «огнепального протопопа» — более 80. Это истолковательные беседы, челобитные, полемические и учительные послания к отдельным лицам и группам единомышленников.

Но главное произведение Аввакума, являющееся литературным памятником мирового значения, — это его «Житие», которое представляет величайшую ценность и как свидетельство о жизни священномученика и исповедника древлеправославной веры, и как исторический источник, характеризующий русское общество середины XVII в. в его отношении к Никоновым «новинам». «Житие» протопопа Аввакума, написанное по «понуждению» его духовного отца и сострадальца инока Епифания, представляет собой новую страницу в истории русской литературы в целом. Будучи строгим традиционалистом в церковной области, Аввакум выступает в области литературы как новатор, на два века опережая развитие русского литературного языка. Прежде всего, на фоне предшествующей литературной традиции выделяется его стиль и поэтика. Язык Аввакума — подчеркнуто разговорный («занеже люблю свой русский природный язык»).

До того, как «образованное общество» смогло ознакомиться с гениальным «Житием» по его публикации в 1861 году, это произведение распространялось лишь в рукописных списках, которые тайно переписывались в старообрядческих монастырях и скитах. После начала либеральных реформ императора Александра II (весьма символично, что выход «Жития» совпал по времени с отменой крепостного права) старообрядцы наконец-то обрели голос — начинают выходить первые легальные издания старообрядческих сочинений. До этого о старообрядчестве могли лишь превратно судить на основе миссионерской полемической литературы. Теперь появилась возможность изучать старообрядчество по первоисточникам, а в последние десятилетия XIX в. старообрядческая тема начинает привлекать к себе внимание не только представителей научного мира, но и творческой интеллигенции. Появляются картины, оперы, поэмы, посвященные теме церковного раскола и старообрядчества.

По замечанию литературоведа А. Н. Робинсона, долгие годы занимавшегося изучением жизни и творчества огнепального протопопа, «гений Аввакума — явление исконно русское, именно поэтому масштабы его творчества приобрели международное значение». Робинсон совершенно справедливо ставит «Житие» в один ряд с такими выдающимися литературными памятниками, как «исповеди» Августина Блаженного, Ж. Ж. Руссо, Л. Н. Толстого, М. Горького, а также с «Историей моих бедствий» Пьера Абеляра. С другой стороны, написанная в пустозерской земляной яме, в заточении, аввакумовская автобиография принадлежит к числу «тюремных» произведений. В связи с этим вспоминаются, например, «Книга» (1298) венецианского купца и государственного деятеля Марко Поло, «Город солнца» (1601) Т. Кампанеллы, «Автобиография» (1710) венгерского патриота М. Бетлина, «Славяно-сербская хроника» (1711) графа Д. Бранковича, наконец, роман «Что делать?» (1862) Н. Г. Чернышевского (ксати, весьма высоко оценивавшего Аввакума и ставившего его в пример своим впадавшим в уныние соратникам). Во многом именно экзистенциальное переживание «тюремной» темы продолжало привлекать к «Житию» многих русских писателей и поэтов — от народовольцев до жертв 1937 года.

* * *

Как указывал крупнейший исследователь жизни и творчества протопопа Аввакума Владимир Иванович Малышев (1910—1976), наиболее раннее упоминание «Жития» Аввакума вне старообрядческой среды находится в майской книжке «Парнасского щепетильника» М. Д. Чулкова за 1770 год. Писатель, этнограф и фольклорист Михаил Дмитриевич Чулков (1740—1792) в статье «Продается стихотворец лирический», описывая деда бездарного лирического поэта, дает сатирический образ старообрядца, противника всего нового и слепого приверженца старинных обычаев и понятий. Высоко чтя подвиг протопопа Аввакума, этот старовер в знак уважения к своему вероучителю носил перстень с искусно вделанной в него частью ногтя с указательного пальца Аввакума. На вороте кафтана он имел другую реликвию: большую красную запонку с вырезанным на донышке именем протопопицы. А самое главное, дед поэта, по словам М. Д. Чулкова, «все житие Аввакумово помнил наизусть. Рассказывал оную во всякой беседе с прегорькими слезами, а особливо, как сей угодник их страдал под батогами и под всяким орудием, которым его за дурачество стягали». Спустя некоторое время тот же Чулков в сатире на какого-то знатного купца-старообрядца («Жизнь некотораго мужа и перевоз куриозной души его чрез Стикс реку») опять называет «Житие» Аввакума и даже сообщает, как внешне выглядела эта книга: «в руках держал житие Протопопа Аввакума, книгу толщиною по крайней мере в восемь вершков». В другом месте «Жизни некотораго мужа…» Меркурий, один из лодочников-перевозчиков в царстве мертвых, советует этому старообрядцу для облегчения своей участи пойти к судье подземного царства Миносу и рассказать ему «житие Аввакумово, он это любит». Снова упомянут «обыкновенно» неподпоясанный кафтан старика, украшенный при вороте большой запонкой, но теперь уже с ногтем Аввакума, а не с именем протопопицы.

Однако в целом, как отмечает В. И. Малышев, в представлении просветителей XVIII в. Аввакум предстает только как враг прогресса и просвещения. Это объясняется тем, что ученые XVIII века «в большинстве своем стояли на позициях официальной церкви и резко отрицательно относились не только к вероучению старообрядцев, но и ко всей их книжной культуре. Кроме того, у этих ученых еще мало было накоплено материала по древнерусской литературе, поэтому они не могли оценить высокие эстетические качества и познавательную ценность автобиографии Аввакума». Подобное отношение сохранялось в «образованном обществе» вплоть до первой публикации «Жития».

Впервые произведение Аввакума было опубликовано в «Летописях русской литературы и древности. 1859—1860, кн. 6» (М., 1861. С. 117—173) под названием «Автобиография протопопа Аввакума». В том же году в Санкт-Петербурге в издательстве Д. Е. Кожанчикова и под редакцией Н. С. Тихонравова вышло в свет отдельное издание — «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» (СПб., 1861 (на обложке 1862)). До революции 1917 года «Житие» переиздавалось, как минимум, еще 11 раз, а после революции и до Великой Отечественной войны вышло два собрания сочинений протопопа Аввакума в издательстве «Academia» (1927 и 1936).

Словно легендарный Китеж, неожиданно выплыв на поверхность русской общественной жизни второй половины XIX в., бессмертное произведение протопопа Аввакума не прошло незамеченным, оставив глубокий след в русской литературе и культуре того времени. О нем высоко отзывались такие разные писатели, как Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский, И. С. Тургенев и И. А. Гончаров, Н. С. Лесков и В. М. Гаршин, Н. Г. Чернышевский и Д. Н. Мамин-Сибиряк, А. М. Горький и И. А. Бунин, С. В. Максимов и А. И. Эртель, Л. М. Леонов и А. Н. Толстой. Вот лишь некоторые отзывы.

Известно, что Иван Сергеевич Тургенев отвез издание «Жития» в Париж. Писательница Аделаида Луканина, посетившая его там в 1878 г., вспоминает тургеневские слова: «Я вспомнил Житие протопопа Аввакума, вот книга! Груб и глуп был Аввакум, порол дичь, воображал себя великим богословом, будучи невеждой, а между тем писал таким языком, что каждому писателю непременно следует изучать его. Я часто перечитываю его книгу». Тургенев встал, порылся в книжном шкафу и достал Житие Аввакума. «Вот она, — сказал он, — живая речь московская… Так и теперешняя московская речь часто режет ухо, а между тем это речь чисто русская». Писатель стал читать: «Таже с Нерчи паки назад возвратились к Русе…», цитируя знаменитый диалог Аввакума с женой. На вопрос Луканиной о том, долго ли будут у нее продолжаться поиски собственного литературного стиля, писатель засмеялся и ответил словами Аввакума: «До самыя смерти, Марковна!». «Сравните с этим языком, — заговорил опять Иван Сергеевич, — книжный язык того же времени, ну хоть как пишет боярин Артамон С. Матвеев, ученый человек того времени: «А» — да — «да»… сухо, утомительно… У Аввакума не то, он живою речью писал».

В том же 1878 г. Лев Николаевич Толстой просит в личном письме к H. H. Страхову прислать ему «Путешествие… попа раскольника Аввакума». В. Ф. Лазурский записывает в своем дневнике под 29 декабря 1895 г.: «…Из книжной словесности, — сказал Л. Н. Толстой, — остановился бы, например, на таком превосходном стилисте, как протопоп Аввакум. (Лев Николаевич очень удивился, когда я сказал ему, что у нас Аввакума совсем не включают в учебники)». Толстой, а позже и М. Горький настоятельно рекомендовали включить «Житие» в программы школьного обучения. По свидетельству жены писателя С. А. Толстой (запись в ее дневнике под 3 февраля 1904 г.), «Толстой читал вслух семейным «Житие» протопопа Аввакума». О том же пишет и Д. П. Маковицкий (запись в дневнике под 28 марта 1906 г.): «После обеда Лев Николаевич читал нам из «Истории» Соловьева про протопопа Аввакума. Во время чтения прослезился. С большим уважением и любовью говорил о нем. Хвалил выдержки из «Жития Аввакума», приводимые Соловьевым: «коротко и образно»». «О преподавании русской литературы, — вспоминает сын писателя С. Л. Толстой, — Лев Николаевич говорил: «Обыкновенно сообщают очень немногое о былинах и летописях и о допетровских русских писателях — о переписке Ивана Грозного с Курбским, о жизнеописании протопопа Аввакума, о Котошихине, Посошкове и др. Между тем это серьезная, содержательная литература…«».

Федор Михайлович Достоевский в «Дневнике писателя за 1876 г.» отмечает: «…Мы, на нашем ещё неустроенном и молодом языке, можем передавать глубочайшие формы духа и мысли европейских языков: европейские поэты и мыслители все переводимы и передаваемы по-русски, а иные переведены уже в совершенстве. Между тем, на европейские языки, преимущественно на французский, чрезвычайно много из русского народного языка и из художественных литературных наших произведений до сих пор совершенно непереводимо и непередаваемо… Пушкин тоже во многом непереводим. Я думаю, если б перевесть такую вещь, как сказание протопопа Аввакума, то вышла бы тоже галиматья, или, лучше сказать, ровно ничего бы не вышло… нельзя не признать… что нашего-то языка дух — бесспорно многоразличен, богат, всесторонен и всеобъемлющ…».

Произведениями Аввакума восхищался писатель Всеволод Михайлович Гаршин, о котором В. А. Фаусек в своих воспоминаниях пишет следующее: «Он любил изучать старую русскую литературу, и некоторые старинные произведения были его любимыми книгами, которые он знал почти наизусть. К числу таковых принадлежало, напр., житие протопопа Аввакума». «Он почитал в особенности житие протопопа Аввакума», — сообщает И. И. Ясинский в своей статье о писателе.

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк ставил «Житие» наравне с другим выдающимся памятником древнерусской литературы «Словом о полку Игореве». Он писал в 80-е годы XIX в.: «…„Слово о полку Игореве“ и автобиография протопопа Аввакума. Стиль — это весь человек, а по языку нет равных этим двум гениальным произведениям… первому уже отдана приличная дань уважения, а теперь очередь за вторым… Полагаю, что именно сейчас самый благоприятный момент для такой оценки. Я удивляюсь, что до сих пор не найдется ученого человека или талантливого критика, который сопоставил бы рядом автобиографию попа Аввакума с исповедью хоть все того же автора „Власти тьмы“». И в другом месте: «…Исповедь попа Аввакума — этот забытый литературный перл… Его по достоинству оценил один Тургенев и только по своей благовоспитанности не сопоставил с confession (исповедью — К. К.) гр. Л. Толстого».

Русский этнограф-беллетрист Сергей Васильевич Максимов, посетивший место казни протопопа Аввакума в Пустозерске писал: «Аввакум здесь (в Пустозерске. — К. К.) между прочим написал свою автобиографию в виде послания к своему духовнику иноку Епифанию — в высшей степени любопытное сочинение как по авторской откровенности, так и по приемам изложения. Это один из выдающихся памятников письменности 17-го века, не имеющий себе равносильных соперников, по языку изложения. Все мертвые формы книжного языка здесь заменены формами обиходного, и повесть, веденная простым разговорным способом, драгоценным для изучающих сущность и тонкости родного слога» («Год на Севере»).

Писатель-народник Александр Иванович Эртель, наставляя начинающих литераторов, говорил: «Случалось ли вам читать русские песни, сказки, былины, житие Аввакума, прислушиваться к говору и к рассказам крестьян, мещан, дореформенных купцов? Если нет, или без достаточного внимания, то надо. Это родник живой воды, который всегда будет давать жизнь, живописность и силу оборота и выражения и даже мыслям нашей „культурной“ поэзии».

Весьма высоко оценивал литературное творчество Аввакума Алексей Максимович Горький: «Язык, а также стиль писем протопопа Аввакума и „Жития“ его остается непревзойденным образцом пламенной и страстной речи бойца, и вообще в старинной литературе нашей есть чему поучиться». А. М. Горький досадовал в 1900 г., — вспоминает В. А. Десницкий, — «…что никак не удается добиться введения в школьные программы изумительного по языку, реалистического по приемам письма, глубоко лиричного „Жития“ протопопа Аввакума».

Алексей Николаевич Толстой: «Российская изящная словесность с начала возникновения (если не считать уникального изумительного памятника «Слово о полку») до конца XVII века пользовалась давно вымершими формами церковнославянского языка. Это была российская латынь. Народная живая речь считалась «подлой»… Только раз в омертвелую словесность, как буря, ворвался живой, мужицкий, полнокровный голос. Это были гениальные «Житие» и «Послания» бунтаря, неистового протопопа Аввакума, закончившего литературную деятельность страшными пытками и казнью в Пустозерске. Речь Аввакума — вся на жесте, канон разрушен вдребезги, вы физически ощущаете присутствие рассказчика, его жесты, его голос. Он говорит на «мужицком», «подлом» языке…» («О драматургии»).

Писатель Леонид Максимович Леонов признавался: «По своему языку, по своему эпическому темпераменту, для меня имело большое значение Житие протопопа Аввакума — замечательный памятник XVII века».

XX век с его катаклизмами по-новому открыл для себя огнепального протопопа. Аввакуму посвятил свою историческую миниатюру «Аввакум в пещи огненной» русский писатель, автор многочисленных художественных произведений на историческую тематику Валентин Саввич Пикуль. В начале миниатюры Пикуль пишет: «Из темной глуби XVII столетия, словно из пропасти, нам уже давно светят, притягательно и загадочно, пронзительные глаза протопопа Аввакума, писателя, которого мы высоко чтим.

В самом деле, не будь Аввакума — и наша литература не имела бы, кажется, того прочного фундамента, на котором она уже три столетия незыблемо зиждется. Российская словесность началась именно с Аввакума, который первым на Руси заговорил горячим и образным языком — не церковным, а народным…

Реализм, точный и беспощадный, реализм, убивающий врага наповал, этот реализм нашей великой литературы был порожден «Житием протопопа Аввакума».

Первый публицист России, он был предтечею Герцена!

А кто он? Откуда пришел? И где пропал?..

«Житие» его включено в хрестоматию, и каждый грамотный человек должен хоть единожды в жизни прикоснуться к этому чудовищному вулкану — этому русскому Везувию, извергавшему в народ раскаленную лаву афоризмов и гипербол, брани и ласки, образов и метафор, ума и злости, таланта и самобытности.

Нельзя знать русскую литературу, не зная Аввакума!»

* * *

До публикации «Жития» Аввакум мог быть известен широкому читателю только по немногочисленным и скупым, но при этом весьма тенденциозным упоминаниям в миссионерской литературе и энциклопедических словарях, где факты его биографии перевирались до неузнаваемости. Известному русскому писателю (а по совместительству чиновнику по делам «раскола», по долгу службы разорявшему старообрядческие скиты) Павлу Ивановичу Мельникову-Печерскому (1819—1883) принадлежит достаточно подробная биографическая заметка об Аввакуме (со списком всех известных на то время его сочинений) для первого тома «Энциклопедического словаря». Аввакум неоднократно упоминается в исторической работе Мельникова «Очерки поповщины», датированной 1863—1867 годами.

Уже в конце XIX в. появились первые попытки литературной обработки аввакумовского «Жития». Пожалуй, первым, кто обратился в художественной литературе к личности огнепального протопопа и вообще к теме церковного раскола середины XVII в., был русский писатель, историк и публицист Даниил Лукич Мордовцев (1830—1905). В его романе «Великий раскол», впервые опубликованном в 1880 г. в журнале «Русская мысль», а на следующий год вышедшем отдельной книгой, Аввакум изображен с большой симпатией. Писатель опирался как на произведения самого Аввакума, так и на характеристику, данную историком С. М. Соловьевым в его фундаментальном труде «История России с древнейших времен». Соловьев считал, что в протопопе Аввакуме воплотились самые яркие черты русского национального характера и называл его «протопопом-богатырём». При этом историк подчеркивал особое значение «Жития» как исторического источника: «Важность памятника заключается в том, что он лучше других памятников переносит нас в Россию XVII века, от которой мы отошли так далеко и явления которой мы с таким трудом понимаем».

Как отмечает исследователь творчества Д. Л. Мордовцева А. В. Устинов, «появление романа „Великий раскол“, в котором протопоп Аввакум был изображен сложной и многогранной личностью, было встречено читающей публикой с большим интересом. Симпатии автора склонялись более на сторону „раскольников“, поэтому роман натолкнулся на отрицательные отзывы в миссионерской среде». Так, известный борец с «расколом» профессор Н. И. Субботин выступил на страницах «Русского вестника» с подробной статьей «Историк-беллетрист» (1881), в которой подверг автора и его произведение резкой критике.

Писатель Николай Семенович Лесков, рассуждая об Аввакуме в статье «Церковные интриганы» (1882) и явно метя в Мордовцева, охарактеризовал протопопа как узкого, но неугомонного фанатика, с которым «современные нам исторические романисты носятся как с „тихою лампадою“». Однако его отношение к Аввакуму не всегда было таким.

В 1866—1867 гг. писатель начал работать над обширным романом-хроникой «Чающие движения воды», позднее переработанным и переименованным в роман «Соборяне». Центральной фигурой романа по первоначальноиу замыслу должен был стать протопоп Савелий Туберозов, в личности и характере которого Лесков хотел дать художественное воплощение идеального героя-борца. А прообразом такого борца за обновление русской церкви, за превращение ее из бюрократическо-реакционной силы в живое и связанное с народными интересами общественное учреждение стал для писателя как раз протопоп Аввакум. Но все же в окончательном варианте романа нет ни одного упоминания об Аввакуме, хотя психологическая общность между старгородским протопопом — правдоискателем Савелием Туберозовым и Аввакумом, как отмечает И. З. Серман, «не нуждается в пространных доказательствах». На это указывали и другие исследователи, писавшие о Лескове. В частности, Б. М. Эйхенбаум проследил в своей статье «Иллюзия сказа» (в его книге: Сквозь литературу. Изд. «Academia». Л., 1924) влияние сказовой формы сочинений Аввакума на произведения Н. С. Лескова и об использовании последним сочинений Аввакума.

Исследователи творчества Н. С. Лескова отмечали также, что в первоначальной редакции 2-й и 3-й частей романа «Божедомы» писатель поместил пересказ «Жития» Аввакума и ввел троекратное появление его перед Туберозовым в «видении». Аввакум привлек внимание писателя силой и упорством своего героизма: «Двадцати трех лет Аввакум вооружился против лжи, откуда бы она ни шла, и заслужил за это порицание и гонение властей, долг которых отстаивать истину», — писал Лесков в первоначальной редакции романа. Однако в окончательном тексте «Соборян» уже не осталось никаких прямых упоминаний Аввакума или цитат из его произведений.

Хотя в последующие годы к образу протопопа Аввакума чаще всего обращались поэты (что и будет главной темой настоящей статьи), к литературной обработке его «Жития» прибегали и писатели-прозаики. Ал. Алтаев (литературный псевдоним Маргариты Владимировны Ямщиковой; 1872—1959) и Арт Феличе (псевдоним Людмилы Андреевны Ямщиковой-Дмитриевой; 1893—1978) опубликовали в соавторстве в 1918 г. рассказ «Протопоп Аввакум», вошедший в их книгу «Детство знаменитых людей, ч. II. Друзья свободы, ученые, вероучители». Рассказ сопровождают 3 рисунка работы художника К. Н. Фридберга: 1) Аввакум защищает мать от пьяного отца, 2) Анастасия Марковна не дает отцу бить Аввакума, 3) ребенок Аввакум в Григорове. Тот же А. Алтаев в своем «историческом романе из русской жизни XVII в.» «Разоренные гнезда» посвятил Аввакуму целиком несколько глав (М., 1928).

Исторические романы Алексея Павловича Чапыгина (1870—1937) посвящены главным событиям русской истории второй половины XVII в. Пятая глава его неоконченного романа «Гулящие люди» (М., 1938) носит название «Аввакумово стадо» и описывает в несколько гротесковой манере пребывание вернувшегося из сибирской ссылки протопопа в доме боярыни Ф. П. Морозовой в Москве. Выросший на Русском Севере и прекрасно знавший быт и нравы русских старообрядцев, Чапыгин, тем не менее, предпочел остаться в плену широко распространенных в прежние годы стереотипов: рисуя образ Аввакума, он приписывает ему такие отрицательные черты, как религиозный фанатизм, консерватизм и невежество. Подобная трактовка Аввакума вступает в очевидное противоречие с «Житием» и другими его творениями.

В советскую эпоху впервые была сделана попытка показать образ протопопа Аввакума на сцене. Поставили трагедию в 5 действиях и 6 картинах «Патриарх Никон» Владимира Феофиловича Боцяновского (1869—1943) (Пг., 1923). Первое представление состоялось 27 декабря 1922 года в Петрограде в Государственном театре. Роль Аввакума исполнял И. К. Самарин-Эльский. В 1924 г. пьеса шла в Житомирском городском театре. К представлению был изготовлен специальный плакат «Суд над Аввакумом». В первые послереволюционные годы художественная инсценировка «Протопоп Аввакум» шла в некоторых школах Центрально-городского района города Петрограда, в частности в школе, помещавшейся в бывшей гимназии Штемберга на Звенигородской улице.

На Первом съезде советских писателей в Москве (1934) имя протопопа Аввакума упоминалось как имя писателя-бойца, который способствовал развитию гражданских мотивов в нашей литературе. В дальнейшем те или иные «аввакумовские» следы можно встретить у многих писателей советской и постсоветской эпохи — К. А. Федина, Ф. В. Гладкова, В. С. Гроссмана, К. А. Тренёва, М. М. Пришвина, Л. М. Леонова, А. А. Ахматовой, Б. В. Шергина, Ф. А. Абрамова; отдельные произведения посвятили ему Д. А. Жуков, Ю. М. Нагибин, В. С. Пикуль, В. В. Личутин, Н. М. Коняев, В. А. Бахревский… Однако нас, прежде всего, будет интересовать здесь тема «Протопоп Аввакум и русская поэзия».

* * *

Когда речь заходит о теме, заявленной в заглавии данной статьи, надо, в первую очередь, помнить о том, что сам Аввакум с его поразительным чувством родного слова был не просто писателем, но, вне всякого сомнения, и поэтом, первым старообрядческим гимнографом. В. В. Кожинов в статье «Классика и „доклассика“ сегодня», отмечая, что «множество лирических „посланий“ и „слов“» протопопа Аввакума «имеет, несомненно, поэтический характер», писал о «вполне определенном ритмическом строении» этих текстов. Однако ритмическая проза — явление нередкое в древнерусской литературе, и то, что к этой форме прибегал в своих произведениях Аввакум — неудивительно. Но Аввакума можно считать поэтом и в более узком, техническом смысле этого слова, т. е. стихотворцем. Этой теме посвящена статья известного русского филолога и исследователя древнерусской литературы академика А. М. Панченко «Протопоп Аввакум как поэт».

Явления новой культуры, пришедшие с Запада — схоластическая «философия», составлявшая содержание этой новой культуры, и «вирши», ставшие господствующим жанром литературы «московского» барокко, — встречали у Аввакума резкое неприятие: «… и аще что реченно просто, и вы, Господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природный язык, виршами филосовскими не обыкл речи красить, понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет». Как отмечал А. М. Панченко, Аввакум «стремился создать противовес барочной культуре (это главная причина его колоссальной продуктивности). В борьбе с нею он вынужден был так или иначе откликаться на те проблемы, которые эта культура выдвигала. В ней все более весомо заявляло о себе индивидуальное начало — и Аввакум также культивирует неповторимую, лишь ему присущую творческую манеру. „Царицей искусств“ в барокко считалась поэзия — и Аввакум также начинает пользоваться мерной речью, ориентируясь на народный сказовый стих».

В результате, Аввакум сам обращается к стихотворной форме выражения. Старообрядческая культура с самого начала раскола широко пользовалась стихотворной речью — сначала «относительным силлабизмом», тоникой (включая акцентный раешный стих), позднее — изосиллабизмом (например, у инока Авраамия, духовного сына Аввакума, и в Выго-Лексинской школе). Академик Панченко проводит подробный стиховедческий анализ трех аввакумовских текстов: «Хвала о Церкви», «О, душе моя…», «Послушай мене, Боже…» (все они помещены в начале данной антологии) и убедительно доказывает, что их можно определить как стихотворные. Свое глубокое исследование А. М. Панченко скромно называет не столько исследованием, сколько «программой», «предварительным очерком», «постановкой проблемы», считая, что этими тремя фрагментами стихотворное наследие Аввакума не исчерпывается. И это действительно так.

С нашей точки зрения, особого внимания заслуживает ряд произведений протопопа Аввакума, обращенных к находившимся в заточении в Боровске своим духовным дочерям и единомышленницам — боярыне Феодосии Прокопьевне Морозовой, княгине Евдокии Прокопьевне Урусовой и Марии Герасимовне Даниловой. Сам находясь в заточении в далеком Пустозерске и получая скупые известия о судьбе боровских страдалиц, Аввакум восхищался подвигами Морозовой и ее соузниц, называя их в своих посланиях «святыми» и обращаясь к ним в таких, исполненных высокой поэзии словах, приближающихся по своему звучанию к церковным гимнам:

«Херувимы многоочития, серафими шестокрильнии, воеводы огнепальныя, воинство небесных сил, тричисленная единица Трисоставнаго Божества, раби вернии: Феодора в Евдокее, Евдокея в Феодоре и Мария в Феодоре и Евдокее! Чюдной состав — по образу Святыя Троицы, яко вселенстии учителие: Василий, и Григорий, Иоанн Златоустый! Феодора — огненный ум Афанасия Александрскаго, православия насаждь учения, злославия терние иссекла еси, умножила семя веры одождением Духа. Преподобная, по Троицы поборница великая, княгиня Евдокея Прокопьевна, Свет Трисиянный, вселивыйся в душу твою, сосуд избран показа тя, треблаженная, светло проповеда Троицу Пресущную и Безначальную. Лоза преподобия и стебль страдания, цвет священия и плод богоданен, верным присноцветущая даровася, но яко мучеником сликовна, Мария Герасимовна, со страждущими с тобою взываше: „Ты еси, Христе, мучеником светлое радование“».

«Увы, Феодосья! Увы, Евдокея! Два супруга нераспряженная, две ластовицы сладкоглаголивыя, две маслицы и два свещника, пред Богом на земли стояще! Воистинну подобни есте Еноху и Илии. Женскую немощь отложше, мужескую мудрость восприявше, диявола победиша и мучителей посрамиша, вопиюще и глаголюще: «приидите, телеса наша мечи ссецыте и огнем сожгите, мы бо, радуяся, идем к жениху своему Христу».

О, светила великия, солнца и луна Руския земли, Феодосия и Евдокея, и чада ваша, яко звезды сияющыя пред Господем Богом! О, две зари, освещающия весь мир на поднебесней! Воистинну красота есте Церкви и сияние присносущныя славы Господни по благодати! Вы забрала церковная и стражи дома Господня, возбраняете волком вход во святая. Вы два пастыря, пасете овчее стадо Христово на пажетех духовных, ограждающе всех молитвами своими от волков губящих. Вы руководство заблуждшим в райския двери и вшедшим — древа животнаго наслаждение! Вы похвала мучеником и радость праведным и святителем веселие! Вы ангелом собеседницы и всем святым сопричастницы и преподобным украшение! Вы и моей дряхлости жезл, и подпора, и крепость, и утверждение! И что много говорю? — всем вся бысте ко исправлению и утверждение во Христа Исуса.

Как вас нареку? Вертоград едемский именую и Ноев славный ковчег, спасший мир от потопления! Древле говаривал и ныне то же говорю: киот священия, скрижали завета, жезл Ааронов прозябший, два херувима одушевленная! Не ведаю, как назвать! Язык мой короток, не досяжет вашея доброты и красоты; ум мой не обымет подвига вашего и страдания. Подумаю, да лише руками возмахну! Как так, государыни, изволили с такия высокия степени ступить и в бесчестия вринутися? Воистинну подобни Сыну Божию: от небес ступил, в нищету нашу облечеся и волею пострадал. Тому ж и здесь прилично о вас мне рассудить».

На смерть святых боровских страстотерпиц Аввакум написал «О трех исповедницах слово плачевное». В этом слове высокоторжественная поэзия сочетается с искренней и человечной задушевностью. Аввакум искренне оплакивает смерть своих любимых духовных дочерей, и за этикетными формулами, заимствованными из кладезей древнерусской книжности, слышится его неподдельная скорбь:

«Увы мне, осиротевшему! Оставиша мя чада зверям на снедение! Молите милостиваго Бога, да и меня не лишит части избранных Своих! Увы, детоньки, скончавшияся в преисподних земли! Яко Давыд вопию о Сауле царе: горы Гельвульския, пролиявшия кровь любимых моих, да не снидет на вас дождь, ниже излиется роса небесная, ниже воспоет на вас птица воздушная, яко пожерли телеса моих возлюбленных! Увы, светы мои, зерна пшеничная, зашедшия под землю, яко в весну прозябшия, на воскресение светло усрящу вас! Кто даст главе моей воду и источник слез, да плачю другов моих? Увы, увы, чада моя! Никтоже смеет испросити у никониян безбожных телеса ваша блаженная, бездушна, мертва, уязвенна, поношеньми стреляема, паче же в рогожи оберченна! Увы, увы, птенцы мои, вижю ваша уста безгласна! Целую вы, к себе приложивши, плачющи и облобызающи! Не терплю, чада, бездушных вас видети, очи ваши угаснувшии в дольних земли, их же прежде зрях, яко красны добротою сияюща, ныне же очи ваши смежены, и устне недвижимы».

Свою похвалу трем боровским мученицам Аввакум заканчивает такими возвышенными словами:

«Оле, чюдо! о преславное! Ужаснися небо, и да подвижатся основания земли! Се убо три юницы непорочныя в мертвых вменяются, и в бесчестном худом гробе полагаются, им же весь мир не точен бысть. Соберитеся, рустии сынове, соберитеся девы и матери, рыдайте горце и плачите со мною вкупе другов моих соборным плачем и воскликнем ко Господу: „милостив буди нам, Господи! Приими от нас отшедших к Тебе сих души раб Своих, пожерших телеса их псами колитвенными! Милостив буди нам, Господи! Упокой душа их в недрех Авраама, и Исаака, и Иякова! И учини духи их, иде же присещает свет лица Твоего! Видя виждь, Владыко, смерти их нужныя и напрасныя и безгодныя! Воздаждь врагом нашим по делом их и по лукавству начинания их! С пророком вопию: воздаждь воздаяние их им, разориши их, и не созиждеши их! Благословен буди, Господи, во веки, аминь“».

* * *

Первое стихотворное посвящение четверице пустозерских мучеников — протопопу Аввакуму, дьякону Феодору, священнику Лазарю и иноку Епифанию — принадлежит выдающемуся старообрядческому деятелю и духовному писателю, настоятелю Выговского поморского общежительства Симеону Дионисиевичу (князю Мышецкому). Это небольшое стихотворение, написанное в традициях русской силлабической поэзии XVII века, завершает седьмую главу («О отце Епифании Соловецком») его монументального труда «Виноград Российский» (1730—1733) — мартиролога жертв никоновской церковной реформы.

Тако страдальцев сия! добра четверица:
Божиих ополчений красна колесница;
Храбрыми подвизаньми. Гонящих сломляет:
Чудными показаньми люди удивляет.
Четверокольно убо в тризнище впряжеся:
Всехрабро же яздящи в небо вознесеся.

В XVIII веке имя протопопа Аввакума встречается лишь в сатирическом изображении в стихах Антиоха Кантемира (9-я сатира и его примечания к ней: «Аввакум, первый расколов затейщик, самая безмозгая, буйная и упрямая голова был, от которого великие хулы на православную веру произошли, за что он по указам казнь достойную приняв, но в раскольников в святых есть»), в некоторых стихотворных народных драматических произведениях, в сатире М. В. Ломоносова на Тредиаковского («Ода Трисотину») и в его поэме «Петр Великий». Вот отрывок из последней, представляющий собой патетический монолог Петра:

Едва сей бурный вихрь несчастьем укротился,
И Я в спокойствии к наукам обратился,
Искал, где знания сияет ясный луч,
Другая мне гроза и мрак сгущенных туч
От суеверия и грубости восходит
И видом святости сугубый страх наводит.
Ты ведаешь, — раскол, что начал Аввакум
И пустосвят-злодей, его сообщник дум,
Невежество почтет за святость старой веры.
Пристали ко стрельцам ханжи и лицемеры:
Хованский с сыновми, и Мой и церькви враг,
Не устыдился быть в совете побродяг.
Здесь камни сношены к стенам на Капитонов;
Там камни бросаны против святых законов.
О церьковь! О святынь исполненный олтарь!
О как дерзнула к вам коснуться злобна тварь!
Не можно их почесть в сообществе словесных,
Что смысл, и совесть их, и честь в пределах тесных.

С той же отрицательной оценкой, как врага просвещения и всего нового, упоминается имя Аввакума в стихотворении Н. П. Огарева «Юмор» и в сатирической легенде С. А. Соболевского. Однако все же первой серьезной попыткой поэтической обработки «Жития» стала поэма Дмитрия Сергеевича Мережковского «Протопоп Аввакум», написанная в 1887 г. Впервые она была опубликована в его сборнике «Стихотворения» (1888), однако не полностью: цензура значительно урезала текст, не разрешив печатать те места поэмы, которые содержали резкие высказывания Аввакума о новообрядческом духовенстве и жестокостях своих гонителей. Полностью поэма была напечатана только в 1904 г., причем для нового издания автор переработал и значительно сократил 5-ю главу, убрав из нее строки, в которых Аввакум вспоминает о своей жажде любви и счастья в молодые годы, что не соответствовало изменившимся представлениям Мережковского об Аввакуме.

Известен интерес Мережковского к религиозной проблематике, отразившийся как в его художественном творчестве, так и в многочисленных статьях. Он — один из организаторов Религиозно-философского общества (1901), ставившего целью объединить интеллигенцию и церковь. Путешествуя вместе с женой З. Н. Гиппиус по Италии и Греции, он собирал материалы для трилогии «Христос и Антихрист», над которой работал целых 12 лет (1893—1905). Вместе с тем идеи народничества, занимавшие его в молодости, впоследствии сблизили Мережковского со старообрядчеством и мистическим сектантством. В июне 1902 г. он с женой посетил берега озера Светлояр в Нижегородской губернии (берега которого, по старообрядческому преданию, скрывают невидимый град Китеж). Здесь он близко общался со староверами, интересовался историей русского церковного раскола. «Мережковский наш, он с нами притчами говорил», — делились впечатлениями о своём необычном госте староверы из глухой костромской деревушки с М. М. Пришвиным, через несколько лет проехавшим тем же маршрутом.

Позже, собирая материалы для романа о царевиче Алексее, Мережковский посетил Керженские леса Семёновского уезда, старинный духовный центр русского старообрядчества. «Невозможно передать всего энтузиазма, с которым он рассказывал и о крае этом, и о людях», — писал В. В. Розанов. «Болярин (так его называли там) уселся на пне дерева, заговорил об Апокалипсисе… и с первого же слова он уже был понятен мужикам. Столько лет не выслушиваемый в Петербурге, непонимаемый, он встретил в Керженских лесах слушание с затаённым дыханием, возражения и вопросы, которые повторяли только его собственные. Наконец-то, „игрок запойный“ в символы, он нашел себе партнера».

Но вернемся к поэме. Многое здесь впервые. Начать с того, что это — первая поэма Мережковского. Впервые стала достоянием серьезной поэзии тема церковного раскола середины XVII века, биография одного из главных действующих лиц тех далеких событий. При этом образ протопопа выписан с явным сочувствием — достаточно сказать, что поэма написана от первого лица — от лица самого Аввакума. Тем самым автор словно отождествляет себя с героем своего повествования. Отсюда берет начало целая традиция в русской поэтической «аввакумиане» — М. Волошин, В. Шаламов, С. Петров, Ф. Ракушин, А. Городницкий, А. Панченко, А. Вознесенский — все так или иначе говорили в своих стихах от лица Аввакума.

Вместе с тем, не будучи в прямом смысле слова «гражданским» поэтом, Мережковский охотно разрабатывал в своих стихах мотивы любви к ближнему и готовности пострадать за свои убеждения. Это отразилось и в его поэме, посвященной Аввакуму. Поэт ставит целью показать Аввакума жертвой и мучеником никониан, прославить готовность протопопа «страдать за убеждения», вызвать сочувствие к нему. Голос его звучит порою очень смело:

Горе вам, Никониане! Вы глумитесь над Христом, —
Утверждаете вы церковь пыткой, плахой и кнутом!
…………………………………………………………
Горе вам: полна слезами и стенаньями полна
Опозоренная вами наша бедная страна.
…………………………………………………………
Нашу светлую Россию отдал дьяволу Господь:
Пусть же выкупят отчизну наши кости, кровь и плоть.

Знайте нас, Никониане! Мир погибший мы спасем;
Мы столетние вериги на плечах своих несем.

За Христа — в огонь и пытку!.. Братья, надо пострадать
За отчизну дорогую, за поруганную мать!

Однако из всего богатого событиями и фактами «Жития» Мережковский отбирает, в первую очередь, сцены, показывающие страдание и смирение протопопа. Аввакум-борец, человек громадной энергии и воли как будто в меньшей степени интересует Мережковского и чужд поэту, воспевавшему в своем поэтическом творчестве не борьбу, а безволие, увядание, смерть. Искусственной и слишком уж сусальной выглядит и концовка поэмы:

Дай мне, Боже, хоть последний уголок в святом раю,
Только б видеть милых деток, видеть Марковну мою.

Потрудился я для правды, не берег последних сил:
Тридцать лет, Никониане, я жестоко вас бранил.

Если чем-нибудь обидел, — вы простите дураку:
Ведь и мне пришлось немало натерпеться, старику…

Вы простите, не сердитесь, — все мы братья о Христе:
И за всех нас, злых и добрых, умирал Он на кресте.

Так возлюбим же друг друга, — вот последний мой завет:
Все в любви — закон и вера… Выше заповеди нет.

Удивительно точно охарактеризовал поэму Мережковского такой тонкий знаток древнерусской книжности и русского старообрядчества, как поэт Михаил Кузмин. В журнале «Аполлон» в разделе «Письма о русской поэзии» он писал: «При том поэзия Мережковского несколько старит этого нашего современника, принадлежа всецело по корням и даже приемам к поэзии Полонского, Фофанова и более всего Надсона: тот же гладкий неприятной гладкостью, бледный и недостаточно выразительный стих, скучные и довольно примитивные экскурсии в историю (очень далекие от парнассизма), всегда моральные, или общественные, то размышления, то разсуждения. Эти недостатки особенно заметны в Протопопе Аввакуме, где становится прямо обидно за острое, полное подлинной поэзии, восторга, простоты и умиленности „Житие протопопа Аввакума“, изложенное гладенькими, банальными строчками, причем вся поэзия от прикосновения благонамеренного поэта исчезла, как бес от ладана. И странно, что автор исторических романов как бы лишается совершенно чувства исторической атмосферы в стихах, до того, в своей бледности, похожи друг на друга и Аввакум, и Франческа, и св. Франциск, одинаково облитые журчащими, вялыми строчками».

Однако несмотря на вялость и некоторую схематичность поэмы, нужно отдать должное Мережковскому: все-таки он был первым, кто попытался запечатлеть образ Аввакума в русской поэзии. Произведение не прошло незамеченным и даже в некоторой степени получило народное признание — вторая часть поэмы (начиная со слов «Укрепи меня, о, Боже, на великую борьбу…») стала духовным стихом, до сих пор популярным среди старообрядцев.

* * *

Совершенно новое прочтение русского старообрядчества и образа протопопа Аввакума дала культура Серебряного века. Как всякая культура в кризисный период обращается к своему прошлому, так и творческая интеллигенция Серебряного века начинает все пристальнее всматриваться в допетровскую патриархальную Русь, которой придается ореол «святой древности». Советский литературовед и фольклорист В. Г. Базанов в статье, посвященной аввакумовским традициям у Н. А. Клюева и А. А. Блока (1976) удивлялся, что «протопоп Аввакум несколько неожиданно становится актуальной фигурой… в начале XX в.». Однако, на наш взгляд, это вполне закономерно, учитывая, что трагические события нашего XX века уходят своими корнями в век XVII. Об интересе Александра Блока к личности протопопа Аввакума свидетельствует его переписка с Николаем Клюевым. Л. Д. Менделеева-Блок, жена поэта, вспоминала: «Блок очень любил читать сочинения Аввакума, особенно его автобиографию. Аввакум был предметом частых разговоров в нашей семье. Блок хотел написать поэму об Аввакуме». В личной библиотеке А. А. Блока среди других книг по старообрядчеству находится и «Житие» Аввакума в издании Тихонравова.

Наиболее востребованными из старообрядческих мифологем оказываются для Серебряного века легенды о «заповедной земле» и о «священной книге». Этнографы, журналисты, писатели печатают ряд очерков, связанных с паломничествами на Светлояр. Выше уже говорилось о таком путешествии Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус. Миф о Китеже отобразился в поэзии Н. Клюева, С. Есенина, С. Клычкова, С. Городецкого, М. Волошина, И. Бунина, в прозе М. Горького (повесть «В людях»), В. Короленко (очерк «Светлояр» из цикла «В пустынных местах»), К. Федина (роман «Города и годы»), Б. Пильняка (роман «Голый год»), Вс. Иванова («Белый остров») и др. В живописи к теме Китежа обращались А. М. Васнецов и Н. К. Рерих, К. А. Коровин и М. П. Клодт, в музыке — С. Н. Василенко в кантате «Сказание о граде Китеже и тихом озере Светлояре» и Н. А. Римский-Корсаков в опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».

Известно о близком общении со старообрядцами Андрея Белого, А. Блока. Вяч. Иванова, М. Пришвина, Д. Мережковского, М. Кузмина и новокрестьянских писателей, которые были наиболее тесно связаны с этой традицией, поскольку либо росли в тесном контакте со старообрядцами (С. Есенин), либо были потомственными старообрядцами (Н. Клюев, С. Клычков). Не прошли русские писатели Серебряного века и мимо личности и творчества протопопа Аввакума. Наиболее глубоко тема старообрядчества отразилась в творчестве поэтов Серебряного века Н. А. Клюева и М. А. Кузмина. Николай Алексеевич Клюев (1887–1937) родился в северной онежской глуши. Его мать, староверка филипповского согласия, была плачеей и сказительницей. Для Клюева протопоп Аввакум был великим писателем, защитником «красоты народной», хранителем художественного наследия Древней Руси. О «прадеде» Аввакуме он впоследствии напишет в одной из своих автобиографических заметок: «Учился — в избе по огненным письменам Аввакума». В своем творчестве Клюев опирался на народную фольклорную традицию и духовные стихи. В 1911 г. вышла первая книга стихов Клюева («Сосен перезвон»), в 1912 г. — вторая («Братские песни»). Эти сборники принесли поэту всероссийскую славу. Стихи, религиозные гимны и песни, входящие в сборники, — не стилизация под фольклор, а сотворенный песенный пласт, органически существующий в музыкальной и обрядовой стихии Русского Севера. Именно это органическое совмещение в едином творческом мире мотивов, кажущихся несовместимыми, является одной из характерных черт поэзии Клюева. По мнению исследователей, Клюев явил в русской литературе ХХ века отношение к Слову, свойственное летописцам и проповедникам дониконовской Руси — стихотворение, проза, публицистические статьи, письмо, дарственная надпись на книге — все это в клюевском мире лишь разные ипостаси одного текста.

В 1913 г. вышел сборник стихов Клюева «Лесные были», содержание которого навеяно олонецкими мотивами. В этом же году печатается цикл стихов «Избяные песни», появление которых было связано со смертью матери. В 1915–1916 гг. Клюев становится общепризнанным главой так называемых новокрестьянских поэтов (С. А. Есенин, называвший Клюева своим учителем, С. А. Клычков, П. В. Орешин, В. А. Ширяевец и др.). Стихи Клюева послереволюционных лет проникнуты ностальгией по крестьянской Руси, «избяной» старине — и острым, мятежным неприятием «города» и всех форм «западной» цивилизации. Принципиальным для Клюева было сохранение «дедовской веры» — даже в контексте принимаемых поэтом революционных преобразований (сборники «Песнослов», кн. 1–2, «Медный кит», оба 1919; «Избяные песни», 1920; «Изба и поле», 1928; поэмы «Мать-Суббота», 1922; «Плач по Есенину», «Заозерье», обе 1927). В 1928 г. Клюев пишет поэму «Погорельщина», объявленную властями «контрреволюционной». В 1934 г. его арестовали и отправили в ссылку. В 1937 г. Клюев был расстрелян. «Я сгорел на своей „Погорельщине“, как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей или неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Федора Алексеевича и нашу такую юную и поэтому много не знающую», — писал он в письме поэту Сергею Клычкову из своей ссылки.

Он словно предсказал свой будущий путь практически накануне революции в стихотворении 1916 или 1917 г. «Где рай финифтяный и Сирин…»:

Когда сложу свою вязанку
Сосновых слов, медвежьих дум?
«К костру готовьтесь спозаранку»,
Гремел мой прадед Аввакум.

Сгореть в метельном Пустозерске
Или в чернилах утонуть?
Словопоклонник богомерзкий,
Не знаю я, где орлий путь.

У другого представителя новокрестьянской поэзии, Александра Ширяевца, образ огнепального протопопа появляется в его лиро-эпической поэме о голоде в Поволжье «Мужикослов» (1921). Поэма была высоко оценена Сергеем Есениным, который знал ее наизусть, однако советская цензура того времени долго не пропускала ее в печать (издана только в 1923 г.). Поэма А. Ширяевца построена в форме раздумий и видений во время ночной бессонницы: перед его взором проходит вся нелегкая многовековая история «мужицкой» Руси — праотцов, дедов, отцов. Неразрешимость противоречия между талантливостью простого русского народа и беспросветностью его существования приводит к желанию мстить, к бунту.

Распалилась мужицкая дума!
Чу, засеченных смертный крик!
Брызжут искры костра Аввакума,
Слышу Разина грозный зык!

Однако революцию 1917 года Ширяевец принимает с «крестьянским» уклоном: «Чудеса! — писал он в одном из своих писем. — Много криков, лозунгов и прочего, кое от чего начинает тошнить, но я жду, что скажет не фабричная, считающаяся только с Карлом Марксом Русь, а Русь деревенская, земледельческая, и заранее отдаю ей мои симпатии, ибо только в ней живая сила». Безвременно умерший поэт так и не принял утвердившуюся после революции установку на литературу как на средство выполнения политического заказа.

* * *

В 1918 г., в охваченном революцией и Гражданской войной Крыму создает свою поэму «Протопоп Аввакум» поэт-символист Максимилиан Волошин. Впервые он прочёл «Житие» Аввакума в январе 1913 г. в Москве, возможно, под воздействием картины В. И. Сурикова «Боярыня Морозова» (1884–1887). Созданная позднее поэма именно Сурикову и была посвящена. Однако Волошин и сам был художником и исток его интереса к Древней Руси, как отмечает исследовательница волошинского творчества А. Н. Зинкевич, имел изначально скорее визуальное, чем литературное или историософское происхождение, и был связан с 1913 годом — знакомством с Суриковым и осознанием русской иконы как художественного явления (в Императорском Археологическом институте в Москве в рамках празднования 300-летия Дома Романовых прошла выставка древнерусского искусства, где были представлены «прежде всего, новгородские, а также московские иконы XIV–XVI веков»).

Замысел поэмы относится еще к концу 1917 г., однако полностью она была написана в течение первой половины 1918 г., когда Волошин получил из Москвы необходимые для работы книги. Поэма представляет собой стихотворное переложение «Жития» Аввакума и некоторых других его произведений. Волошин по возможности старался сохранить язык и стиль аввакумовского оригинала, для чего избирает форму свободного стиха, тяготеющего к нерифмованному ямбу.

Мое рожденье было
За Кудмою-рекой
В земле Нижегородской.
Отец мой прилежаще пития хмельного,
А мати — постница, молитвенница бысть.
Аз ребенком малым видел у соседа
Скотину мертвую,
И, во ночи восставши,
Молился со слезами,
Чтоб умереть и мне.
С тех пор привык молиться по ночам.

В композиционном отношении текст поэмы Волошина делится на 15 главок, которые «соединяются (сцепляются) одна с другой с помощью ритмического приёма», по определению французской исследовательницы Мари-Од Альбер: последняя строка предыдущей главы — она же первая строка последующей (часто не дословно точное воспроизведение, при этом иногда меняется разбивка на строки) — по типу «венка сонетов». Известно, что Волошин любил эту твердую форму и работал с ней и ранее: им написаны два венка сонетов «Corona astralis» (1909) и «Lunaria» (1913).

Поэма «Протопоп Аввакум» впервые была опубликована в киевском журнале «Родная земля» (1918, №1), а затем вошла в книгу поэта «Демоны глухонемые» (Харьков, 1919) — в раздел под характерным названием «Пути России», посвященный философскому осмыслению важнейших событий отечественной истории. Интересно, что для одного из разделов этой книги Волошин взял также эпиграф из «Жития»: «Выпросил у Бога светлую Росию сатона, да же очервленит ю кровию мученическою». Упоминается Аввакум и в других стихотворных произведениях поэта — в поэме «Россия» (замысел — конец 1918-го, написание — 1924-й): «Бакунину потребен Николай, Как Петр — стрельцу, как Аввакуму — Никон». В анкете М. М. Шкапской, которую заполняли гости Дома поэта (в том числе, и сам хозяин) в 1924 г., на вопрос «любимый писатель» Максимилиан Волошин ответил «протопоп Аввакум», а во втором варианте анкеты — просто «Аввакум».

В последующие годы Волошин не терял интереса к истории старообрядчества и к старообрядческой культуре. Возможно, не последнюю роль в его интересе к этой теме сыграло и то, что в 1923 г. его второй женой и верной помощницей стала Мария Степановна Заболоцкая, которая происходила по материнской линии из семьи латгальских староверов и свое детство провела в Режице (Резекне). Через 11 лет после написания «Аввакума» Волошин снова обращается к теме раскола. На этот раз материалом для его поэтической переработки становится «Житие» инока Епифания Соловецкого, пустозерского соузника и сострадальца Аввакума. В 1929 г. он создает поэму «Сказание об иноке Епифании». Упоминается там и Аввакум:

А вместе Федор, Аввакум и Лазарь,
Когда костёр зажгли, в огне запели дружно:
«Владычица, рабов своих прими!»

* * *

Образ протопопа Авввакума, мученика XVII века, становится небыкновенно созвучным русским людям века XX, волею судеб оказавшимся на чужбине. Неоднократно к нему обращаются поэты и прозаики Русского Зарубежья. В середине 1920-х годов русский критик и литературовед первой волны эмиграции К. В. Мочульский признавал, что для современных русских прозаиков «Аввакум, пожалуй, нужнее Толстого…». Чем объяснить такое повышенное внимание к личности и творчеству протопопа Аввакума в революционные и первые послереволюционные годы? По мнению современного исследователя Ю. В. Розанова, это объясняется несколькими причинами. Во-первых, общим интересом к отечественной истории и поиском в ней харизматических личностей, созвучных современности. Во-вторых, наличием в текстах Аввакума «пророческих» откровений, легко поддающихся современной эсхатологической интерпретации. Слова Аввакума: «Выпросил у Бога светлую Россию сатана, да очервленит ее кровью мученической» в годы революции и Гражданской войны зазвучали совершенно по-особому. Наконец, в-третьих, присутствием Аввакума в революционных «святцах» в статусе одного из первых борцов за освобождение трудового народа.

В 1939 г. в Харбине отдельным изданием выходит поэма русского поэта-эмигранта Арсения Несмелова (псевдоним Арсения Ивановича Митропольского) «Протопопица», написанная по мотивам «Жития» протопопа Аввакума. Поэзия Несмелова была известна уже в 1920-е годы, её высоко ценили Борис Пастернак, Марина Цветаева, Николай Асеев, Леонид Мартынов, Сергей Марков и другие. Некоторое время его даже продолжали публиковать в Советской России, однако настоящая популярность к нему пришла в эмиграции, в Харбине. Валерий Перелешин, представитель младшего поколения харбинских поэтов, ставил Несмелова очень высоко и считал его если не своим учителем, то человеком, которому он обязан вхождением в литературу.

Несмелов не стремился к передаче всех граней личности огнепального протопопа — поэма посвящена почти исключительно изображению взаимоотношений Аввакума и его верной подруги и жены Анастасии Марковны. В Аввакуме Несмелов видит человека несгибаемого характера и железной воли, талантливого писателя и умную, смелую личность:

Был он смел и умен. И писателем был
Беспощадным для гнили и нечисти, —
Огневое перо он себе раздобыл
Без указок риторики греческой.

Жизнь и особенно мученическую смерть протопопа на костре поэт рассматривает как события общерусского значения:

И сгорит протопоп в купине огневой
И Россию костер опалит его.

Как верно отмечает О. А. Бузуев, автор монографии «Поэзия Арсения Несмелова», «противопоставление Аввакума боярину Пашкову, и в итоге — царю, определяет динамику идейного развития конфликта поэмы, создает ее внешний, исторический фон, на котором разыгрывается трагедия русской женщины». Анастасия Марковна, «сирота из сельца из Григорова», опора и поддержка Аввакума в его нелегкой судьбе, «помощница ко спасению», делила с протопопом многочисленные горести и редкие радости их совместной супружеской жизни. Вместе с мужем и детьми Анастасия Марковна переносила все ужасы сибирской ссылки и тем самым предварила судьбу жен декабристов:

Через двести годов этим самым путем
Полетят Трубецкая с Волконскою.

Несмелов не только излагает известные нам по «Житию» факты отношения Аввакума к жене, но старается воссоздать образ Анастасии Марковны, «ясноглазой» супруги протопопа, со всеми ее переживаниями. Он стремится показать трагедию женщины, насильно оторванной от мужа и сознающей постепенное отчуждение и охлаждение человека, с которым прожила долгую и трудную жизнь. Заключенная в Мезени, Анастасия Марковна разлучена со своим «Петровичем»; вести от мужа не приносят ей облегчения: в «исступлении древлепророческом» Аввакум шлет жене послания, в которых ей не хватает простых и теплых слов утешения, «Петровича нет меж священных цитат», послания его звучат «как Апостола чтение». Это не письма прежнего любящего и заботливого мужа, а поучения сурового подвижника, который чувствует, что «при жизни становится свят». Целиком захваченный борьбой за старую веру, обличая никониан, утешая и ободряя «верных», Аввакум и «подружию», и детей своих не выделяет из числа остальных «горемык миленьких», страдающих за двуперстие. Горькое чувство одиночества, тоска и отчаяние становятся уделом супруги огнепального протопопа:

Одиночество жжет. Опускает тюрьма
Навсегда свою крышу над старицей.

Поэма Арсения Несмелова в чем-то оказалась пророческой: после занятия Харбина Красной Армией в 1945 г. он был в августе того же года арестован и вывезен в СССР. Согласно официальной справке, умер 6 декабря 1945 г. в пересыльной тюрьме в Гродекове (ныне посёлок Пограничный в Пограничном районе Приморского края).

* * *

В 1920-е гг. преподавание в Советской России древнерусской истории и литературы находилось фактически под запретом, но и здесь не могли обойтись без Аввакума. Любое новое движение (неважно — политическое, эстетическое или религиозное) всегда стремится выстроить свою родословную, найти своих предшественников в истории. Новая идеология видела своих предтеч в Степане Разине, Емельяне Пугачеве, былинном Василии Буслаеве. По-своему была перетолкована и личность протопопа Аввакума. Выше уже говорилось о восприятии Аввакума Д. С. Мережковским в его поэме. Этот образ Аввакума как борца и чуть ли не революционера, несомненно, восходит к его восприятию народниками, которое впоследствии через первых большевиков было унаследовано и советской литературой. Характерно, что в 1931 г. в своем выступлении на партийной конференции стихотворец-агитатор Демьян Бедный обращается к образу Аввакума, который ассоциировался у него с недавними политкаторжанами и представлялся как образец революционера.

Сибиряк Михаил Скуратов посвящает протопопу Аввакуму шестую главу своей обширной поэмы «Сибирская родословная, или Сказания о Братском Остроге» (1937) — «Узник Братского Острога». Поступив в 1924 г. в Москве в Литературный институт имени В. Я. Брюсова, куда всего лишь за месяц до своей кончины его принимал сам Брюсов, он достаточно быстро освоился с новой коньюктурой. Чего стоят хотя бы следующие строки:

Ему б порадеть зипунишкам народным,
водить за собой мужиков обнищалых,
а он их повел на костры!.. И, не дрогнув,
предвидел их смерть в бердышах и пищалях!
Природным вождем был, и голос — как медь.
А время заставило рясу надеть.
Был совестью века и буйства примером,
а стал — Христа ради — и он старовером,
востер на язык и строптивый к тому ж…
Беда озорной, огнепальный был муж
и верил в свои чудеса и чужие.
И вот за продерзость, за речи срамные
был схвачен нарядом казаков и войск
и ссылкой пожалован в дальний Тобольск
и дальше, в Даурию, услан с детьми,
и плыл по порогам, хватил кутерьмы…

Несмотря на то, что Скуратов характеризует Аввакума как «совесть века», отмечает, что тот «сознал величие Москвы да Руси», все же, с авторской точки зрения, он растратил народные и свои могучие силы, талант «природного вождя» не на то, на что надо бы, а «впустую». К сожалению, «упрек, содержащийся у М. Скуратова, — как отмечал В. И. Малышев, — „общее место“ у многих поэтов, обращающихся к Аввакуму. Спор никониан и приверженцев старины изображается обычно „глупым“, протест Аввакума — бессмысленным. Это — следствие неисторического подхода к Аввакуму».

1937 год возродил новую волну интереса к аввакумовскому наследию. Изучая биографии русских поэтов, впоследствии обращавшихся в своем творчестве к образу мятежного протопопа, неожиданно начинаешь открывать для себя одну характерную деталь: многие из них оказались в 1930—1950-е гг. жертвами политических репрессий и на себе испытали все ужасы советских тюрем, лагерей или суровых таежных «командировок». Сюда можно отнести имена таких поэтов, как Виктор Василенко, Сергей Петров, Ольга Берггольц, Ярослав Смеляков, Виктор Боков, Варлам Шаламов… Особое место в этом ряду принадлежит Шаламову, создавшему один из наиболее известных литературных и публицистических циклов о жизни заключённых советских исправительно-трудовых лагерей. Аввакум был одним из любимых литературных и исторических персонажей Шаламова, безусловно, в их судьбах и характерах было много общего. Об этом очень точно сказал Вяч. Вс. Иванов в мемуарном эссе о Шаламове с многозначительным названием «Авакумова доля»: «Когда думаешь о Шаламове, из русского прошлого, из великих образцов литературы и жизненного геройства прежде всего встает Аввакум… Вместе с Аввакумом Шаламов вошел в многовековую историю русского мученичества, долготерпеливого и гордого борения за право на свободу и правду».

Аввакуму посвящена небольшая поэма В. Шаламова «Аввакум в Пустозерске» (впоследствии, уже в начале XXI в., вдохновившая кинорежиссера Н. Н. Досталя на съемки 20-серийной киноэпопеи «Раскол»). Поэма написана от первого лица и представляет собой пространный монолог огнепального протопопа:

Не в бревнах, а в ребрах
Церковь моя.
В усмешке недоброй
Лицо бытия.

Сложеньем двуперстным
Поднялся мой крест,
Горя в Пустозерске,
Блистая окрест.

Я всюду прославлен,
Везде заклеймен,
Легендою давней
В сердцах утвержден.

Сердит и безумен
Я был, говорят,
Страдал-де и умер
За старый обряд.

При этом поэт, отождествляя себя с Аввакумом, вкладывает в уста своего героя очень личные, сокровенные мысли и чувства. Недаром в комментарии к поэме он указывал: «Одно из главных моих стихотворений». Поэтому и интерпретация им вождя русского старообрядчества отличается от «канонической» и скорее соответствует народническо-марксистской. По меткому замечанию Ю. В. Розанова, «шаламовский Аввакум — это Аввакум образца 1920-х годов, Аввакум в марксистском историографическом освещении. Подлинный Аввакум не мог столь пренебрежительно говорить об обрядах („Для Божьего взгляда / Обряд — ерунда“) и, тем более, осознавать свою борьбу как борьбу за свободу („Наш спор — о свободе“)».

Аввакум Шаламова — это герой народной борьбы. Поэтому далеко не случайно заключительные строки поэмы перекликаются со словами другого борца за народную свободу — Тиля Уленшпигеля из одноименного романа Шарля де Костера:

Пускай я осмеян
И предан костру,
Пусть прах мой развеян
На горном ветру.

Нет участи слаще,
Желанней конца,
Чем пепел, стучащий
В людские сердца.

В первые же месяцы Великой Отечественной войны, когда снова становится актуальным обращение к национальным истокам, возвращаются имена героев русской истории. 7 ноября 1941 года в своей знаменитой речи глава Советского Союза И. В. Сталин предложил народу страны Советов вдохновляться не только личностью Ленина, но и «мужественным образом наших великих предков»: Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова… Нужно сказать, что у ортодоксальных коммунистов этот список вызвал негодование. Но Сталин понимал, что народ не хочет сражаться за мировую революцию, а за Россию — будет.

В блокадном Ленинграде Ольга Берггольц пишет свое знаменитое стихотворение «Август 1942 года». Обращаясь к женщинам-защитницам города, поэтесса вдохновляется образом Аввакума и говорит такие слова:

Ты русская — дыханьем, кровью, думой.
В тебе соединились не вчера
мужицкое терпенье Аввакума
и царская неистовость Петра…
…Такая, отграненная упорством,
твоя душа нужна твоей земле…
Единоборство? — Пусть единоборство!
Мужайся, стой, крепись и — одолей.

По воспоминаниям В. И. Малышева, «О. Ф. Берггольц рассказывала… что, когда она читала стихотворение в воинских частях, оборонявших Ленинград, эти строки производили сильное впечатление на слушателей. К ней не раз подходили воины и спрашивали, кто такой был Аввакум, интересовались его судьбой».

* * *

Новая волна интереса к фигуре огнепального протопопа среди советских писателей и поэтов приходится на 1960-1980-е гг. Не в последнюю очередь она была вызвана публикацией издательством «Художественная литература» в 1960 г. (практически через сто лет после первой официальной публикации) книги «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения» под общей редакцией Н. К. Гудзия. Немалый тираж издания (35 000 экземпляров) способствовал более широкому знакомству читающей публики с творчеством выдающегося русского писателя и проповедника, а следовательно, и появлению новых произведений, посвященных ему. Характерно в этом смысле стихотворение Николая Рыленкова «Надпись на „Житии протопопа Аввакума“»:

О протопоп строптивый Аввакум!
Я вижу, Житие твое читая,
Как, над церковным спором вырастая,
Вбирал в себя ты боль народных дум.
С той болью, простодушен и суров,
Встал на костер ты без мольбы во взоре,
А если бы врагов осилил в споре —
Сам для костров не пожалел бы дров.

В 1960-1980-е гг. заметно усилились национальные акценты в поэзии, расширилось обращение поэтов к национальному быту, к историософским проблемам. В этот период появляется немало поэм на темы из русской истории, стремление изобразить сильный национальный характер. Сюда, в частности, относится поэма сибирского поэта Василия Федорова «Аввакум». Живой и мудрый, самобытный и дерзкий, он развивает в своем произведении идею защиты прав творческой личности, воспевая волевой характер протопопа, вступающего в конфликт с царем.

Царь глядит с мольбою:
— Протопоп, смирись… —
Не велит, а молит:
— Миленький, покайся…

Протопоп взъярился:
— Худу не учи!
Бог, он правду любит.
Я ему за близких!.. —
Засветились очи,
Будто две свечи
Загорелись в темных
Окнах монастырских.

Оригинальный текст, посвященный Аввакуму, создал Николай Ладыгин. Ладыгин — мастер палиндромов, и его стихотворение «Протопоп Аввакум» — по сути маленькая поэма-палиндром, представляющая изложение «Жития» и входящая в его книгу «Золото лоз». «Житие протопопа Аввакума» было одной из любимых книг Ладыгина. Неизвестно, насколько глубоко интересовала поэта богословская основа спора между Аввакумом и Никоном. Возможно, Ладыгина, как и многих других писателей до и после него, привлекало в Аввакуме инакомыслие, дух противоречия, владевший огнепальным протопопом. Ладыгину удалось, не прибегая к стилизации, достигнуть удивительного соответствия со стилем «Жития». Эта маленькая поэма читается как сплошной монолог Аввакума.

У ряда поэтов образ Аввакума появляется в связи с посещением тех или иных мест, освященных его именем. Сюда можно отнести стихотворения Якова Белинского «Жгут старый Братск», Ярослава Смелякова «Один день», Николая Тряпкина «Черная печорская тайга», Леонида Хаустова «В Братске», Виктора Кочеткова «Родина Аввакума», Юрия Адрианова «Северный пролог», Александра Плотникова «У памятника Аввакуму» и др. Нередко обращались к протопопу Аввакуму его земляки — нижегородцы Александр Плотников, Юрий Адрианов, Федор Сухов… У последнего Аввакуму, кроме отдельных стихотворений, посвящено целое драматическое повествование в стихах «Красная палата», которое в силу достаточно большого объема этого произведения мы не стали публиковать в данной антологии. В настоящее время готовится его отдельное издание.

В целом, в советской поэзии 1960-1980-х гг. чувствуется более личное восприятие Аввакума — как живого человека и гениального писателя. Все реже встречается ходульный идеологизированный образ «борца» и «революционера», сожженного «за великия на царский дом хулы».

* * *

В постсоветской России творчество Аввакума снова становится востребованным, получая новое прочтение. Всплеск национально-религиозной и общественной активности 1980–1990-х годов возродил и интерес к старообрядчеству, в том числе и к фигуре огнепального протопопа. Падение советского строя, отказ от старой идеологии, политические, экономические и нравственные потрясения, переживаемые страной в данный период, новые вызовы вестернизации, мучительные поиски национальной идеи — всё это как будто бы снова возвращало нас в XVII век, когда начиналась та злополучная никоновская церковная реформа… В русской поэзии вновь возникает образ Аввакума, причем парадоксальныи образом возникает у поэтов, ранее находившихся на разных идеологических полюсах.

Поэт-патриот, прошедший Великую Отечественную войну, Виктор Кочетков остро переживал распад Советского Союза и нашествие на отечественную культуру западного «чужебесия». Образ Аввакума не раз появлялся в его творчестве — ему посвящены такие стихотворения, как «Родина Аввакума» и «Последняя ночь Аввакума». Но актуальнее всего звучит стихотворение Кочеткова 1990-х гг. «Обличение Аввакума»:

Им обычай претит.
Перестройщикам вынь да положь
завезённое всё,
новомодное всё из Европы.
Будто пращуры наши
не знали, где правда, где ложь,
будто жили до этого
только одни недотёпы.

С кем ты дружбу ведёшь?
С кем всё чаще якшаешься ты?
Эти в уши тебе напоют
всякой чуши и гили.
Ну, какой же разумник
от горбатого ждёт прямоты.
Ведь горбач, по присловью,
исправится только в могиле.

Представитель левого крыла русской поэзии — Андрей Вознесенский — безусловно, талантливейший поэт, по выражению одного литературоведа, всю жизнь игравший по законам шоу-бизнеса. В советские времена положение его было несколько двусмысленно — он воспевал Октябрьскую революцию и Ленина и вместе с тем подвергался резкой критике со стороны партийного руководства за формализм и авангардизм. У представителей неподцензурной литературы он тоже не находил понимания, Иосиф Бродский называл его «фальшивым авангардистом». Однако Вознесенский уже в последние годы жизни, казалось бы, совершенно неожиданно приходит к осмыслению личности и творчества протопопа Аввакума в совершенно новом для себя ключе и создает оригинальную поэму, посвященную ему, «Я — Аввакум» (2008). В небольшом предисловии к поэме поэт писал: «Зачитываюсь Аввакумом. Меня поразила сочная драгоценная русская крупнокалиберная речь „Жития“. В поэме большие цитаты из нее и авторские комментарии к ней. Интересна главка об отрезанных и вновь отросших языках. Кроме Аввакума, гениального бунтаря, сожженного фанатиками в 1682 году, присутствует еще один персонаж. Это Ванька Струна, бывший дьякон и мучитель героя, ставший кем-то вроде его охранника, с тех пор обретший информацию, завербованный многими разведками, циник и холуй, ненавидящий своего хозяина. Он сопровождает поэму».

Автопортрет или привидение?
Старик, исчадие моих дум?
Кто глядит из воды бадейной?
Вы, Аввакум?
Когда бы меня спросили, отвечу не наобум:
Кто национальная идея России? —
Аввакум!

* * *

Ни в коем случае не претендуя на полноту отражения темы «Протопоп Аввакум в русской поэзии», мы предлагаем читателю антологию (значительно расширенную по сравнению с первым изданием 2011 года), своего рода венок на могилу святого мученика и гениального русского писателя, принесенный разными русскими поэтами, быть может, и не всегда сопоставимыми по масштабу своего дарования, но объединенными общим интересом к личности и судьбе огнепального протопопа. Как считал В. И. Малышев, «цельность и сила человеческой натуры, выдающийся литературный талант, богатство, разнообразие и яркость народного языка — вот в конечном итоге то, что определило обращение поэтов к личности протопопа Аввакума».

Пользуясь случаем, выражаю глубокую благодарность Григорию Александровичу Сухову, родному племяннику русского поэта Федора Сухова, долгие годы собиравшему библиографию стихотворений о протопопе Аввакуме и оказавшему неоценимую помощь при составлении данной антологии.

Фрагмент гравюры Р.Курятникова «Перспективный вид Преображенского богаделенного дома с юго-западной стороны» (1854, собрание ГИМ).

А. Панкратов. Преображенский богадельный дом во время захвата Москвы французскими войсками в 1812 году

Преображенский богадельный дом во время захвата Москвы французскими войсками в 1812 году.

Время от времени в современных публикациях в том или ином варианте воспроизводится миф о том, что во время оккупации Москвы наполеоновскими войсками староверы Преображенской обители приветствовали захватчиков и даже лично выражали преданность Наполеону. Этот миф был разоблачен еще в дореволюционный период. В подтверждение этому мы публикуем материал, напечатанный в журнале «Старообрядческая Мысль» № 10, 1912 г. с. 965-970 под названием «Старообрядцы и Наполеон. (Новый документ)». Автором публикации 1912 года указан А. Панкратов. В конце напечатанного текста также помещены инициалы («Р.С.»), что, возможно, означает журнал «Русское слово», из которого, в свою очередь, перепечатала текст «Старообрядческая мысль». Публикацию подготовил профессор М.О. Шахов.

Известно обвинение, которое кидается старообрядцам:

— В двенадцатом году они изменили. В награду за измену французы охраняли Преображенское кладбище.

Когда черносотенная печать хочет ошельмовать Гучковых, она говорит:

— Их предки изменили и перекинулись к Наполеону.

Насколько в этом правды?

Старообрядец федосеевского согласия Г.Е. Смирнов передал в наше распоряжение пожелтевшую от времени рукопись письма от 23-го ноября 1814 года некоего Ивана Маркова, жившего в то время на Преображенском кладбище. К этому Маркову от провинциального старообрядца Степана Федоровича поступил запрос, каким чудом уцелел Преображенский богадельный дом от французского нашествия. Марков приводит в ответ на запрос рассказ, продиктованный ему «отцом Тимофеем Емельянычем», который «cиe плачевное время пребывал во обители неотступно». Рукопись эта нигде не была напечатана и представляет большой интерес, как правдивый рассказ очевидца. Письмо написано славянским языком.

«По вшествии своем в Москву, — рассказывает Тимофей Емельянович, — в 5 число, т.-есть в четверток, в первом часу поутру приходили три француза и усиливались крепко в передния ворота на двор, но, однако, милостью Божиею… в то время сохранены были, даже и до третьяго часа пополудни. Потом приехал французский адъютант с двумя солдатами к сим же вратам и у ворот постоял, на двор посмотрел, a ничего не спросил. И тако поехал от нас в Матросскую богадельню и тамо взял с собою семь человек французских солдат и переводчика нашего русского, знающего французский язык, и они были вcе вооруженные, конные, и приехали к самым воротам и стали нас спрашивать, что тут живут за люди; тогда мы, собравшись все престарелые, слепые и хромые, и убогие и вся больничная братия возмутились и вострепетали во отчаянии своея жизни, не знали, что нам будет, какое от Бога милосердие или за наши грехи наказание, и стали им отвечать, что здесь жительство московского общества купецкая богадельня. Маер (майор – М.Ш.) выслушав от нас такой ответ, сказал: я желаю здесь иметь квартиры и при себе иметь караульных, кои будут сохранять cиe место, только есть ли у вас сено, овес, вино и пиво или водка, говядина, куры, яйца, коровье масло, творог и прочие съестные припасы. На cиe мы отвечали, что квартира для вас будет опорожнена и справна, а вина, пива и водки у нас нет, а съестных припасов, что есть у нас, то и сказали правду.

A о вере и исповедании, и согласии никакого ни спросу, ни истязания не было.

И потом отворили наши ворота и въехали во двор все и спросили, где у вас конюшня, и поставили своих коней, и сами стали по двору расхаживать, и потом спросили, много ли у вас коров, мы сказали тридцать, и говорит он: мне потребно пять коров, которые б молока не доят, еще дайте масла и творогу и кур, яиц, муки и прочих съестных припасов; и тако все оное ему исполнено безоотговорочно. Получа он cиe от нас в то время и отъехал, а караульных при нашем месте оставил. И стояли у нас честно и обид никому ничего не творили, пили и ели все наше братское, что когда случится, больших припасов не спрашивали и каждый день сменялись то те, то другие. И тако сохранилась сия наша обитель до десятаго дня сохранно, и никаких наездов и страхов не было. И потом в восьмом часу поутру приехали французов вооруженных конных человек до пятисот или более и стали усильством и разбоем коровий двор разбивать и всякими мерами в него влезать, что одному и удалось через ворота перелезть. И ворота он отпер и отворил, и всех оных на двор впустил. Что увидя, стоящие у нас караульные солдаты и переводчик и наш хозяин Алексей Никифорович, подошед к ним, стали от разорения защищать, отчего и сделалась между оным французом и нашим караульным и переводчиком немалая штурма и спор, даже до обнажения саблей. Мы же, вышедши за ворота, стоим и глядим на них, а что делать, не знаем, токмо, воздевши руце, с умилением и слезами призываем в помощь Всемогущаго Бога… И тако неизреченною милостью Божией и щедротами караульные наши и переводчик, по многом разглагольствовании, свирепство их преодолели и от расхищения и разбою защитили, и они отъехали все прочь безо всякаго нам огорчения. Cиe видя, наши караульные тот же час послали с рапортом о случившемся нападении к своему коменданту, о чем вскоре на другой же день от него прислан оный предреченный маер. Он привез указ, писанный на французском языке, который и прибит был на воротах коровьяго двора. К тому уже, смотря на оной, не смел никто прикоснуться. И потом остался у нас во обители сам стоять на квартире и занимал покои в конторе, пять дней никуда не выезжал, проживал весьма спокойно, никаких обид нам не чинил. И продолжалось все оное время покровительством Божиим до седьмого на десять числа. И посем собравшись от нас нощию в двенадцатом часу съехал. На отъезде нам сказал последнее слово: «Прощайте, мне с вами век не видаться». И все оное было говорено через переводчика. Спустя после его отъезда два дня приехали к нам французские начальники, комендант и губернатор и прочие их чиновники с командою солдат осматривать наше жительство и все наше состоящее в нем имение. И взъехали прямо на двор стали по двору ходить и смотреть, а нам ничего неизвестно, какое их намерение и что с нами хотят делать, только на них смотрим с великим страхом и трепетом.

Во-первых, взошли в келию отца Сергея Яковлевича, потом ко мне, Тимофею Емельянычу, и везде смотрят и оглядывают, как в келиях, так и под кельями, а чего ищут, нам неизвестно, и потом пошли смотреть в амбар, где у нас мука лежит, и в кладовую, и в свечную восковую избу, и в хлебную, и все оное осмотрели с великим потщанием и прилежанием, а мы, собравшись, издали только ходим за ними и смотрим, что будет. Потом взошли в больницу, и в то время случилось у нас стоять над умершим погребение и на могилы понесли с пением «Святый Боже». И они все оное видели, а нам ничего не сказали. И с мужского двора прямо пошли на женский двор, и там везде осмотрели. Пошли в одну кладовую и увидели, что в ней стоят убогих старух сундучки и коробки, сумки и разные узелки. И, вышед вон, стали между собою говорить, что это не добре. И потом пошли в моленную на вороты, и тогда случилось в самую вечерню, и смотрели они на святыя иконы и чин церковный и с великим прилежанием и главами своими зыбали, и тако возвратились назад, и между собою разговаривают на своем языке, что это добре, это шпиталь (госпиталь). Нам же только оное и разумно, а прочее что разговаривают, неизвестно. Только сказали они переводчику: мы сюда приехали за тем, что русские обыватели доказывают, что здесь хранится множество имения московских купцов и здешнего хозяина, напитков и прочего на многие миллионы, а это, что нами усмотрено, то им и самим будет мало и не на долгое время, а от нашего императора приказу нет разорять больницы и все убогие места. И с тем поехали от нас, а караульные остались у нас; и приказали им накрепко соблюдать наше место от всяких праздношатающихся солдат и никого не пущать. И так они по приказу своих начальников и сохраняли нас с великим прилежанием, и продолжалось это время октября по 10-е число.

И потом вдруг сделалось в Москве страшное землетрясение от порохового взорвания. И от несчастного сего приключения и ужасного удару разрушилась Ивановская колокольня, Алексеевская башня, чахаусъ (цейхгаус – М.Ш), Никольския ворота, городская стена в двух местах, на что смотреть было страшно, такожде и по близости того места многия палаты претерпели повреждение, а в редком окне остались целы рамы и стеклы, и это было нoщию часу во втором за полночь. И мы в то время стояли полунощницу, и у нас от того трясения многия иконы с мест попадали, и вдруг сделался из пушки ужасный выстрел и бысть в Москве великий шум трубного гудения два дня и две нощи непрестанно. И наши караульные не мешкав ни малого часу в полночь от нас собрались и ушли. И так по неисповедимым судьбам Божиим освободися царствующий град Москва от ига французского».

Иван Марков передает, что от Наполеона был строгий приказ не разорять больниц и богаделен. Этим объясняется, что вместе с Преображенским богадельным домом были сохранены: Матросская богадельня, Шереметьевская и Голицынская больницы и Лeфopтoвский госпиталь. В Екатерининской Императорской, у Матросского моста богадельне стоял так же, как и на Преображенском кладбище, караул французских войск. Несомненно, такие же караулы стояли и во всех других больницах и богадельнях.

Преображенский дом имел в то время вид богадельни, так как все здоровые и молодые люди оттуда выехали до прихода французов в с. Ивановское, Владимирской губернии. Туда на 300 подводах были вывезены 200 девушек, живших на женском дворе, и все ценные вещи и деньги. Остались в Москве только старухи, старики и с ними в качестве «хозяина» отец Алексей Никифорович.

Так говорит правдивый источник. Совершенно иначе освещают дело враги старообрядчества. Известна их выдумка, что федосеевцы поднесли Наполеону блюдо золотых монет («ефимков») и подарили «быка с раззолоченными рогами» (!!!). Наставники Семен Кузьмич и Пафнутий Леонтьевич изъявили, будто бы, покорность Наполеону и для охраны кладовой выпросили караул. Эта ложь, возникшая в миссионерских целях в конце 50-х годов в самой общей форме, потом наслаивалась и в известной статье «расколоеда» проф. Субботина вылилась в яркую картину государственной измены. Профессор уверял даже, что сам Наполеон, в сопровождении Мюрата, был на кладбище, и что его встретили там как государя. Эту клевету не постыдился произнести с трибуны Государственного Совета прот. Буткевич, когда восставал против вероисповедного законопроекта.

Но, помимо ясного письма Ивана Маркова, клевета миссионеров и их прислужников разоблачается другими доказательствами. До конца 50-х годов никто совершенно не говорил об измене федосеевцев. В 20-х, 30-х и 40-х годах не прекращались правительственные расследования о кладбище. Это было «гонительное время». Если бы была налицо измена, то она бы непременно фигурировала в качестве обвинительного материала. Но ни в одном расследовании не говорится о ней ни слова. Тот самый «отец» Пафнутий Леонтьевич, которому проф. Субботин приписывает руководительство изменой, был в 50-х годах заключен чиновником Безаком в острог, где и умер. Безак имел обширные полномочия, «взрыл» все кладбище, чтобы достать обвинительный материал. И все-таки Пафнутия Леонтьевича мог обвинить только в устройстве монастыря без разрешения. Над А. Никифоровым, оставшимся в 1812 г. на кладбище, тоже велось следствие в 40-х годах. Но измену не вменили ему в вину, потому что её не было. В обвинениях известного Федора Алексеевича Гучкова, и особенно Семена Кузьмича, сосланных в 50-хъ годах, также могла бы фигурировать измена 1812 года, если бы она была, но им вменили в вину только управление капиталами Преображенского кладбища без ведома властей. В 1816 и последующих годах между прихожанами кладбища происходил сильный раздор. Доходили до всяких обвинений друг друга, включая укрывательство беглых, но никто никого не обвинял в государственной измене. В 1817 году Александр I потребовал сведений о московских монастырях и церквах, не было ли духовенством учинено измены в Отечественную войну. Возникло обширное следственное дело, но о Преображенском кладбище даже речи не было. Оно было вне подозрений. Если бы измена была фактом или даже слухом, духовенство прежде всего указало бы следователям на старообрядцев. В известных «Щукинскихъ сборниках», где содержится масса материала об Отечественной войне, нет ни слова об измене старообрядцев. Между тем, это факт огромной важности; мимо его историку нельзя пройти. Наконец, те историки, которые в истории видят беспристрастную науку, откровенно заявляют, что рассказ проф. Субботина об измене «не имеет фактической достоверности». Таков, например, г. Васильев, который проследил историю Преображенского кладбища по документам министерства внутренних дел и не нашел там даже намека на измену. Обвинение федосеевцев в измене клевета, которую измыслили и поддерживают сейчас в полемических целях. Эта клевета, несомненно, сыграла свою печальную роль в «гонительное время» … («Р. С.»).

Никольский храм (единоверческий)

Фильм «Преображенское: история, современность и духовные связи»

Фильм Натальи Литвиной рассказывает о московском Преображенском монастыре и Преображенском кладбище.

Операторская работа: Н.В. Литвина

Продюсер: М.Б. Пашинин

Фильм создан при финансовой помощи «Фонда президентских грантов»

Фильм «Время вернуться домой»

Фильм Натальи Литвиной рассказывает о староверах вернувшихся жить на Дальний Восток спустя годы жизни вне России.

Операторская работа: Н.В. Литвина

Продюсер: М.Б. Пашинин

Фильм создан при финансовой помощи «Фонда президентских грантов»

«История» о патриархе Никоне. Старообрядческое «антижитие» патриарха Никона

[По изданию «Памятники старообрядческой письменности». СПб. 2006 г. Вводная статья с комментариями Н. Ю. Бубнова]

В рукописных хранилищах России хранится много старообрядческих рукописей, посвященных жизни и деяниям главного идеологического противника старообрядцев и главного «антигероя» их сочинений — патриарха Никона.[1] Еще при жизни этого знаменитого патриарха — реформатора русской православной церкви — его оппоненты записали множество устных рассказов о нем, ходивших в народе.[2] На основе этих рассказов дьяконом Федором Ивановым, соузником протопопа Аввакума по пустозерской темнице, было создано сказание о патриархе Никоне, сохранившееся в заверенной автором копии под названием: «О волке и хищнике и богоотметнике Никоне достоверно свидетельство, иже бысть пастырь во овчей кожи, предотеча антихристов».[3] Сказание как бы продолжает перечень догматических нововведений патриарха Никона, содержащийся в другом пустозерском сочинении — «Ответ православных», перечнем его частных, нравственных преступлений: «Богоотметство же его сие есть и кроме превращения догмат церковных».[4] Некоторые из рассказов о жизни патриарха Никона в ссылке в Кирилло-Белозерском монастыре, содержатся в посланном протопопу Аввакуму из Москвы анонимном «Возвещении от сына духовнаго ко отцу духовному» (1676 г.). В своем ответе на «Возвещение», толкуя 13-ю главу Апокалипсиса применительно к происходящим событиям, Аввакум называет патриарха Никона одним из двух антихристовых рогов: «два же рога у зверя — две власти знаменует: един победитель, а другий — пособитель: Никита по Алфавиту, или Никон, а другий — пособитель — Алексей… Царь Алексей десять лет добро жил: в посте, и молитвах, и милостив, а Никон егда на патрияршество вскралъся, показуя человеком лесть, лукаву добродетель же. Егда же слюбление сотвориша, яко Пилат и Ирод, тогда и Христа распяша: Никон побеждать учал, а Алексей пособлять испотиха».[5] Свое новое толкование «антихристовых рогов» Аввакум сопроводил собственноручным рисунком.[6]

Личность патриарха Никона, как главного «ересиарха», родоначальника всех ересей и бед, порожденных расколом русской православной церкви в XVII веке, продолжала будоражить воображение старообрядцев и в последующие столетия, вплоть до XX века. Создание новых и переписка старых сочинений о прежде бывших русских царях и патриархе Никоне была делом опасным и неблагодарным — церковные и светские власти строго наказывали за чтение и распространение подобных текстов.[7] Однако, в XVIII веке в старообрядческой письменности появляются новые сочинения о патриархе Никоне. Назовем прежде всего Сказание о Никоне, встречающееся в рукописях вместе с Житием инока Корнилия в редакции инока Выговского старообрядческого монастыря Пахомия, созданное в 1723—1727 годах, и его «украшенной» переделке, принадлежащей выговскому уставщику Трифону Петрову (1731 г.). Таким образом, этим выговским книжникам можно приписывать создание «Выговской» редакции Жития.[8]

Новая волна интереса к личности патриарха-реформатора проявилась, по-видимому, в середине XIX столетия в связи с возобновившимися спорами среди старообрядцев по вопросу о необходимости учреждения старообрядческой церковной иерархии. К этому времени и относится, как нам представляется, создание новых сочинений об этом патриархе, появившихся как в среде наиболее радикального среди беспоповцев федосеевского толка, так и среди старообрядцев-поповцев.

Особого внимания и изучения заслуживают лицевые старообрядческие жития патриарха Никона, появившиеся в конце XIX века. Естественно, что старообрядческий мастер-иллюстратор выбрал для иллюстрирования наиболее полный текст Жития, сложившийся к этому времени. Такой текст появился, как мы увидим ниже, под пером неизвестного старо-обрядческого автора не ранее середины XIX века на основе всех ранее существовавших редакций, пополненных новыми занимательными остросюжетными» эпизодами из жизни легендарного патриарха.

Лицевое Житие патриарха Никона существует в двух редакциях — краткой и пространной. Первоначально, как можно судить по ряду признаков, была создана краткая редакция. Нам известно три ее списка, изготовленных в книгописной мастерской крестьян Каликиных в деревне Гавриловская Вологодского уезда в конце XIX — начале XX веков. Эти списки хранятся в БАН (шифры 45.4.9, Друж. 325 и Калик. 49). В списке 45.4.9 сочинение имеет следующее название: «Краткая история о бывшем богоотступнике патриархе Никоне, искоренителе и попрателе древняго благочестия и насадителе богомерских еретических преданий».[9] Как видим, сочинение здесь, по вполне понятным причинам, не названо «житием», также, как и сочинение о Никоне его официального православного биографа Иоанна Шушерина.[10] В конце основного текста сочинения находится приложение, в списке 45.4.9 озаглавленное: «Достопримечательные события богоотступника лжепатриарха Никона, списанныя с показаний очевидцев, во время его патриаршества бывших у него в послужении».[11] Текст приложения в двух списках (45.4.9 и Калик. 49) иллюстрируется 9-ю миниатюрами. Старообрядческие легенды о патриархе Никоне, вошедшие в это приложение, восходят к устным преданиям ряда лиц из его окружения, записанных и попавших в старообрядческие рукописи еще в XVII столетии.[12]

Пространная лицевая редакция жития патриарха Никона имеет несколько иной заголовок: «История о искоренителе древняго благочестия патриархе Никоне, отступнике святыя веры».[13] Помимо списка БАН 45.5.9, нам известен еще список РГБ, ф. 17 (собр. Барсова №140). В состав текста пространной редакции ее автор включил все старообрядческие легенды о патриархе Никоне из «приложения» Краткой редакции, поместив их в порядке хронологии описываемых событий. Кроме краткой лицевой редакции «Жития», в основу пространной редакции было положено и так называемое «Украшенное житие», изданное В. Н. Перетцем по списку PHБ Q.I, №1057, датируемом им «по почерку» концом XVIII века.[14] Хотя начала Жития в пространной редакции по лицевому списку БАН 45.5.9 и «Украшенного жития» по списку РНБ Q.I, №1058, начинающиеся с авторского предисловия, совпадают («Понеже убо по древлецерковнем отечестем благочестии аще и горячею жалостию снедаем есмь, и рачуся приступити к повести о бывшем искоренителе православия сказати хотящей…»), далее начинаются расхождения. Текст пространной редакции Лицевого жития изобилует дополнениями, извлеченными из других источников.

Особый интерес лицевым редакциям Жития патриарха Никона придают иллюстрирующие их акварельные миниатюры. Все вышеназванные списки (за исключением «Украшенного жития») написаны и иллюстрированы в одном старообрядческом центре: в книгописной семейной мастерской Антона Семеновича Каликина.[15] Есть основания предполагать, что обе редакции Жития патриарха Никона иллюстрированы А. С. Каликиным впервые. Не исключено также, что и реакция текстов обеих редакций Жития принадлежат этому же вологодскому книжнику, принадлежавшему к старообрядческому федосеевскому беспоповскому согласию.

Остановимся подробнее на общей характеристике рассматриваемых лицевых рукописей. Рукопись БАН 45.4.9, содержащая краткую редакцию жития, написана в 4°, на 46 лл. старой бумаги, извлеченной из списанного архива XVIII века, купленного Каликиным «по случаю» в г. Нерехте. Есть в рукописи и листы поздней бумаги, фабричного производства (лл.8—10). Большая часть листов склеена попарно текстом внутрь, многие вклеены в блок на фальцах. «Краткая история» содержит 25 красочных миниатюр. Из них 15 миниатюр иллюстрируют основной текст краткой редакции Жития, и 9 — приложение. Кроме того, имеются две дополнительные миниатюры, на одной из которых изображен «Никон в гробу» (л. 25), а на другой: «Патриарх Никон», облаченный в драгоценную ризу (л. 25 об.). В рукописи БАН Калик. 49 текст Жития занимает 2-ю часть кодекса в 4° (л. 36—94). Эта часть рукописи написана на бумаге со штемпелем: «Фабрика наследниковъ Сумкина № 6» (в гнутом прямоугольнике).[16] Основная часть сочинения иллюстрирована 14-ю подписанными миниатюрами, повторяющими сюжеты миниатюр рукописи БАН. 45.4.9. Здесь отсутствует лишь миниатюра, изображающая избиение патриархом Никоном коломенского епископа Павла. Приложение также проиллюстрировано 9 миниатюрами, а дополнительных миниатюр нет.

Рукопись БАН 45.5.9, содержащая пространную редакцию Жития, написана в 4°, на 139 + VII листах бумаги того же сорта, что и 2-я часть рукописи БАН Калик. 49. Рукопись имеет заголовок, вписанный в орнаментальную заставку-рамку: «История о искоренителе древняго благочестия патриархе Никоне, отступнике святыя веры» (л. 1). Житие проиллюстрировано 36-ю цветными миниатюрами работы мастерской крестьян Каликиных. Под большинством миниатюр имеются подписи (там, где подписей нет, мы приводим тексты подписей под аналогичными миниатюрами в списках «Истории» краткой редакции: БАН 45.4.9. или БАН Калик. 49, помещая их в квадратных скобках). 1) [«Шаман предсказывает Никону будущее»]; 2) «Волхв татарин предсказывает будущее»; 3) [«Виде Елиазар на Никоне змея велика»]; «Повеле Никон написать икону по еретически»; «Никон благословляет людей по еретически»; «Арсений еретик провещает Никону патриаршество»; 7) «Царь у жены Никоновой»; 8) «Никон беседует с царем Алексеем»; 9) «Никон биет епископа Павла Коломеньскаго»; 10) «Жгут епископа Коломеньскаго за святую веру»; 11) Изображены два воина, один из которых держит «Крест Христов», а другой «Крыж латинский»; 12) «Несут (из церкви) новые просфиры с крыжем»; 13) «Никона коронуют дияволи»; 14) «У Никона в башмаках крест Христов»; 15) «У Никона на стельках крест Христов»; 16) «Никон надевает железа на старца Андреяна»; 17) «У Никона под постелей крест»; 18) «Бьет Никон Нафанаила за обличение»; 19) [«Жгут святыя книги»]; 20) «Никон ругаится святым иконам»; 21) «Никонианское лжепричастие»; 22) «Царевна просит царя простить Никона»; 23) «Повезли Никона в ссылку»; 24) Никона везут в ссылку; «Жена Никона у гетмана Хмельницкаго»; «Никон беседует со своею женою»; 27) «Жена у царевны Татияны в терему»; 28) «Едет царевна Татияна к Никону на свидание»; 29) «Никон с ца-ревною Татианою под дубом совещается о бегстве в Киев»; 30) «Бегство Никона в Киев на патриаршество»; 31) «Поимка Никона Стрешневым»; 31) «Проспали, Никон бежал» (из Воскресенского Новоиерусалимского монастыря); 32) «Догоняют беглеца Никона» (разворот); 33) «Суд над Никоном» (разворот); 34) «Везут осужденного Никона»; 35) «Никон беседует со змеем»; 36) [«Дерутся патриархи»], (патриарх Паисий сбивает посохом с головы Никона клобук).

Второй список пространной редакции Жития (РГБ. Барс. №140, на 137 листах в 4°), также написанный в мастерской Каликиных на бумаге того же сорта, что и рукопись БАН 45.5.9, почти точно повторяет текст и иконографию рисунков этой рукописи. Написана рукопись несколькими почерками. По сравнению со списком 45.5.9, в этой рукописи имеется лишь одна дополнительная миниатюра, на которой изображен патриарх Никон в царских палатах, сидящий за столом с царем, царицей и двумя царевнами (помещена на л. 84, между миниатюрами №22 и 23 рукописи 45.5.9).

Как мы уже говорили, лицевое «Житие» патриарха Никона написано неизвестным автором на основе ряда источников. В нем использовано Сказание о патриархе Никоне дьякона Федора Иванова, а также рассказы о Никоне, записанные в Москве и Соловецком монастыре в XVII веке, «Житие патриарха Никона» Иоанна Шушерина, а также, возможно, сочинения архимандрита Аполлоса,[17] Н. А. Гиббенета,[18] материалов «Дела о патриархе Никоне»,[19] и других печатных и рукописных источников. Последний «слой» источников, вошедших в состав пространной редакции Жития, касается взаимоотношений опального патриарха Никона с царской семьей. Здесь рассказывается о «романе» патриарха с сестрой царя Татьяной Михайловной, о ее участии в поставлении Никона на патриаршество, о тайных посещениях царевной Никона, заточенного в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре и о планах совместного с ним бегства в Киев (сюжет иллюстрируется рисунками 28—32). Источника этого литературного «пласта» в «Житии» нам найти не удалось.

Случилось так, что в силу ряда причин, составление старообрядцами развернутого подробного жития патриарха Никона растянулось на довольно большой период и было завершено лишь к концу XIX века. Определенное влияние на этот процесс оказало появление «Жизнеописания» Никона, созданного его бывшим келейником Иваном Шушериным, активно переписывавшимся и выдержавшим несколько изданий. Поскольку в сочинении Шушерина опальный патриарх изображен праведником и чуть ли не святым, в старообрядческой среде ощущалась острая необходимость создать некий «противовес», снижающий патетику образа патриарха. Между тем, в древнерусской литературе су-ществовала традиция создания образов «антигероев». В статье Л. А. Черной указаны отдельные элементы жанра «антижития». К таким чертам автор относит: подлое рождение, безбожие, немилостивость, гордыню (ярость), алчность, злобу, уродство, злодеяния, еретичество («поганый»), одержимость дьяволом. Многие из названных черт автор находит в образах «безбожного» хана Батыя в «Повести о разорении Рязани Батыем», Чол-хана в «Повести о Щелкале», князя Олега Рязанского в «Повести о Куликовской битве», Темир Аксака в «Повести о Темир Аксаке».[20] Автор показывает структуру образа отрицательного героя — «антигероя», который, в отличие от героя положительного («святого»), должен: 1) «про-исходить от гнилого родового корня» — иметь «подлое» рождение; 2) имитировать «уход из мира»; 3) под личиной «боголюбия» скрывать свое безбожие; 4) обладать такими чертами характера, как немилостивость», гордыня (ярость), алчность, злоба, внутреннее уродство; 5) заключить договор с дьяволом и поклоняться ему как Богу; 6) вместо чудес, присущих святым, совершать злодеяния; 7) после смерти от его могилы должен исходить смрад (вместо благоухания). Почти все указанные здесь отрицательные черты мы находим в пространной редакции «антижития» Никона. Отсутствует здесь лишь рассказ о смерти Никона, прощенного царем Федором Алексеевичем и возвращенного им из ссылки. Однако этот рассказ есть в его краткой редакции по рукописи 45.4.9, где сказано, что умерший на пути из ссылки Никон «перевезен бысть в Новый Иерусалим, где и погребен в церкви, называемой Темница; от таковыя глубины темнаго ада да избавит нас Христос Бог наш…».[21]

Попытаемся теперь «прочитать» весь текст старообрядческого лицевого «Жития» патриарха Никона, останавливаясь на фактах, свидетельствующих о причастности его «героя» к «отрицательной» символике, присущей антижитию. Во время рождения младенца, «паче меры большаго», серьезно пострадала его мать Мариамия, которая вскоре умерла. После рождения «детища» в дом родителей пришел мордовский шаман, который предсказал ему великое будущее, и «умастил» великую «дорогу», которую «уготовал… сам великий дух». Младенец, крещенный православным священником, и нареченный Никитой, с трех лет воспитывался мачехой, которая невзлюбила его «за его непослушание». Колдуны и волхвы трижды предсказывают Никону «быть государем великим». Второй раз великое будущее ему предсказывает колдун-татарин во время его поездки по делам из Макарьевского Желтоводского монастыря, где он был «в услужении», а в третий раз — «еретик» Арсений Грек, заключенный в Соловецком монастыре куда Никон, уже в сане новгородского митрополита, ездил за мощами святого митрополита Филиппа. Предсказания колдунов и волхвов, как пишет автор «Жития», породили в сердце Никиты «самолюбие, гордость, властолюбие». Неудачная семейная жизнь Никиты, смерть в младенчестве троих его детей, подсказывали ему необходимость перемены судьбы. В его душе «глубоко вкоренилась тайная мысль» принять иночество «и чрез сие получить в духовных чинах возвышение и достигнуть власти». Вскоре Никита уговорил жену Парасковию принять монашеский постриг, с тем, чтобы она, скрыв свое происхождение, стала «подвижницею», «и известною знатным болярыням, служащим при дворце царевом», чтобы «в будущем быть помощницею к возвышению его, Никиты». Затем Никита принимает монашеский постриг с именем Никон и отправляется в Соловецкий монастырь, где становится монахом Анзерского скита, руководимого его основателем, старцем Елиазаром. Именно Елиазар Анзерский, будучи провидцем, впервые распознал в новопосвященном иноке дьявольское начало. Однажды во время божественной службы «виде Елиазар около выи Никона змия черна и зело велика оплетшася». «С сего времени начаша Елиазар и вси братия нелюбити Никона и не допускати его до чтения и пения в божественной службе». Эта нелюбовь иноков заставила Никона покинуть Анзеры. Дальнейшая духовная карьера будущего патриарха опирается, помимо его личных качеств — внешней красоты и мощного голоса — на авторитет ученика Елиазара Анзерского и на помощь бывшей жены, инокини Парасковии, во инокинях Наталии. Последняя, войдя в доверие к незамужней царевне Татьяне Михайловне, раскрыла ей свою тайну и заручилась ее поддержкой в деле возвеличения Никона. Праведников и провидцев, распознавших в Никоне дьявольское начало, также, как и колдунов-иноверцев, в «Житии» три. Помимо Елиазара Анзерского, это новгородский митрополит Авфоний (Афония), который, будучи при смерти, «заповедал близким своим призвати другаго архиерея для погребения тела его, а не Никона, занеже Никон враг Божий есть — прирече Афония». Третьим праведником, распознавшим Никона как еретика, оказался епископ коломенский Павел — единственный из архиереев, отказав-шийся подписаться под решениями Московского собора 1654 года о церковной реформе. «Никон… от ярости невозможе стерпети, аки лютый зверь ухвати Павла, нача немилостивно своими руками священнаго Павла бити вельми» и сослал его в заточение. В центре «Жития» Никона находятся сложные взаимоотношения патриарха Никона с царем Алексеем Михайловичем, в которых замешаны ближние бояре и члены царской семьи. Один из рисунков рукописи иллюстрирует в обобщенном виде эти взаимоотношения. Никон изображен здесь в виде «пестрообразного» змея, заползшего в царский дворец и дающего советы царю (рис. 8). «Житие» передает примечательный разговор разгневанного царя с заступавшейся за Никона царевной Татьяною, происходивший после предания патриархом проклятию родного дяди царя, боярина Стрешнева, за то, что тот «заставил свою собаку подражать, как патриарх молится триперстно и как благословляет народ пятиперстно». «Татияна же Михайловна, призва к себе брата царя, просит на Никона не гневатися. Рече царь: «Как же, сестрица, на него не гневатися, сделал он такое великое смущение, самосудом без моего совету, меня считает не во что, всему нашому царскому дому сделал он позор». Рече царевна: «Да как же, братец, коли дядюшка Семен делает над святейшим такую издевку, ставит его на одну доску со своей собакой». Рече царь: «Сестрица моя Татияна Михайловна, нашего своевольнаго богомольца не один Стрешнев тако именует. Протопоп Аввакум в своих ко мне челобитнох именует его псом, и волком, и зверем за пременение наших отеческих древних книг и уставов». Рече царевна: «Неужели и ты, братец, сумневаешися в добрых намерениях нашего святейшаго?» Рече царь: «Скажу тебе, сестрица правду: не токмо сумневаюся, но и зело сам себя осуждаю. Не следовало бы мне давать Никону такого своеволия на истребление всех древних уставов и на введение новых… Едак он и меня, и весь мой дом скоро прокленет… тогда ему излишне будет существование и дома Романовых…» » (рис. 22).

Убедившись в невозможности добиться примирения опального патриарха Никона с царем, его бывшая жена инокиня Наталия, в сговоре с царевной Татьяной Михайловной, поддержали план патриарха о бегстве его из Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря в Киев с намерением основать там новую православную патриархию. Описана поездка Наталии к гетману Хмельницкому (рис. 25), в монастырь к Никону, ее переговоры с царевной (рис. 27) и, наконец, тайная поездка царевны Татьяны к Никону, и их ночной разговор под Маврикийским дубом (рис. 29). На этой миниатюре патриарх Никон изображен в широкополой «пастырской» шляпе. В такой же шляпе он изображен и на рис. 36-м той же рукописи беседующим со змеем.[22] Интересно, что в шляпе такого же покроя патриарх Никон изображен на картине художника В. Г. Шварца (1838—1869 гг.) «Патриарх Никон на прогулке в Новом Иерусалиме».[23] Не эта ли картина, написанная около 1867 года и экспонировавшаяся в Третьяковской галерее в Москве, оказала влияние на Антона Семеновича Каликина, иллюстрировавшего «Житие». Названная деталь одежды, должна была, по-видимому, подчеркнуть протестантскую ориентацию реформ опального патриарха. Характерен в этой связи разговор Никона со своей бывшей женой инокиней Наталией накануне задуманной им церковной реформы. Приехав по совету царя к мнимой праведнице, «патриарх передал ей, какой у него был совет с царем и какая настоит нужда в исправлении церковных книг, какия он намерен сделать. И рече, яко царь на сие прислал его испросити ея благословения. Инокиня, помолча довольно, рече к патриарху: «Святейший отец патриарх, истинно ты говоришь, нам нужно возвратиться к евангельской истине, и тогда мы будем вновь православными. Делай, что Святый Дух говорит тебе, но на пол пути не останавливайся. Ты бо патриарх и никто тебе противитися не может, и я даю свое благословение»».

Особенно ярко описано в пространной редакции «Жития» неудачное бегство патриарха Никона в Киев. «Дождались ночи, Никон збросил с себя подрясник и рясу, волосы на голове подвязал, надел и все казачье платье, зделался неузнаваем, казачьим атаманом. Лошадей поодиночке вывели за ограду и сами бережно вышли, сели на коней и помчались. Впереди поехал сам Никон. На другой день встали два жида: Гершко и Моршко. «Заспались сегодня все» — сказал Гершко. «Какое заспались, — усмехнулся Моршко — они все тю-тю. Проснулся я ночью и вижу: вышел и сам патриарх, как разбойник, в казачьем одеянии, сабля и пистолет у пояса и сам шестой — все казаками». «Ой, вей мир! [Боже мой!— Н. Б.] — завопил Гершко — получал я по десять карбованцев в месяц — я был шишом за патриархом, а его проспал. Не знаю, куда уехал». «Што штану робить, и я был тоже шишом у архимадрита Павла, поедим шкорея, возвестим в Москве великому государю, что Никон тю-тю»». Употребление еврейских и польских слов, пародирование местечкового еврейского выговора, сам «остросюжетный» стиль повествования позволяют «отодвинуть» время создания этой части сочинения на вторую половину XIX века.

В отличие от других сочинений, посвященных патриарху Никону, в пространной редакции «Жития» особое внимание уделено роли женщин в возвеличивании Никона и продвижении его на вершину власти. Решающую роль здесь имел сговор бывшей жены Никона инокини Наталии и царевны Татьяны Михайловны. «Прииде инокиня Наталия в терем к царевне Татияне Михайловне и советоваше с нею наедине о возвеличении Никона». Плененная рассказами инокини Наталии о Никоне, «царевна Татияна Михайловна, начаша юному царю Алексею Михайловичю и царице Марии Ильинишне часто глаголати про кожеозерскаго игумена Никона… И тако, крадоводящу, сотвориша юному царю и царице любити заочно хищнаго зверя, волка яко кроткаго агньца, тако всегда всезлобный враг рода человеческаго прельщает сердца мудрых, великомощных и незлобивых мужей злоковарною женскою лестию и сотворяет падати с высоты величия к безславию, и приводит от благочестия к нечестию… И вскоре устроиша сии жены служити Никону в Успенском соборе в присутствии юнаго царя Алексея Михайловича. И пленися юное сердце царево Никоновою наружностию, величественным видом, сановитостию и громким гласом, а кольми паче, ходатайством о Никоне некиих лиц, по устроению тайному жены Никона и царевны Татияны Михайловны. И тако сотвориша юнаго царя ходатаем у патриарха Иосифа о возвышении Никона архимандритом в Спасов монастырь на Новое града Москвы». Для дальнейшего возвышения Никона в ход идут ложные предсказания: «И старица пред иконою паде ниц и стала что-то невнятное царю читать, и поднявшись, якобы вдохновенно воскликнула: «Идет из дальней северной страны подвижник великий, идет он среди лесов, блат и степей, не имеет он покою ни днем, ни нощию, окружен он великой стражей, а с ним великий святитель почиет в гробу, и несет подвижник на раменах своих етого святителя, имя почившаго — святый чюдотворец митрополит Филип, и вижу я, вот святый Филип из гроба востает в светлом сиянии и благословляет несущаго его великаго святителя». «Как имя тому святителю?» — с трепетом спросил царь. «Имя нарек святый Филип тому подвижнику — Никон»». «И тако — подытожывает автор свою мысль — ослеплен бысть самодержец женским хитрым злоковарством и лестию, достигнув Никон патриаршескаго сана чрез свою пронырливую и хитрую жену и чрез царевну Татияну Михайловну, которая всестрастно пленися Никоном, бывшим еще Новоспаскаго монастыря архимандритом, и все свои женьския хитрости и тщание имела к Никонову возвеличению. И егда же он возведен был на патриарший престол, и зная, что чрез ея тайныя и хитрыя старания и домогательства и нача ея часто посещати и благодарность ей воздавати и зело безрассудно пленишася друг другом любовию непристойною, но неприлично бе патриарху входити часто в женьский терем. И тогда же царевна Татияна Михайловна отказалась от женихов и замужества и пожелала поселиться в женьский Алексеевский монастырь. Патриарх советова царю отпустити сестру свою в монастырь… и нача Никон часто днем ездити, а нощию пеш тайно ходити в простом одеянии». Все сочинение пестрит намеками на интимные, любовные отношения патриарха с царской сестрой, которая решается даже следовать за ним в Киев. Автор так описывает разговор царевны с Никоном под Маврикийским дубом: «»А кто же последует за изгнанником беглецом?» — сказал Никон. «Кто? А мама Натя и я?» — сказала царевна. «Да как же это?» «А так, убегу и убегу, и след простынет. Ни одна застава ни задержит меня — оденусь в мужскую одежду и проберусь». «Великая царевна, что говоришь, ты, сестра царя самодержца, и последуешь за мной, опозоренным беглецом?» Рече царевна: «Поезжай немедля в Киев, там ты будешь в могуществе и славе, и будут трепетать от тебя все твои враги, да и царь жестоко спокается. Умоляю тебя, не медли, бежи». Никон обнял царевну и поцеловал, сказал: «Еду, еду, царевна прекрасная, перестань плакать, выеду в завтря ночью, ныне ночи темныя». Рече царевна: «Так ты, святейший, даешь мне верное слово, что поедешь?» «Даю, даю — сказал Никон — а ты, царевна, приедешь туда?» «От меня слова нечего брать, я найду тебя хотя на краю света, лишь бы тебе благополучно удалось уехать в Киев»». Итак, женское коварство и хитрость оказываются, по мысли автора «Жития» главными средствами к возвеличиванию Никона, и одним из мотивов проведенной им «еретической» церковной реформы. При этом «тишайший» царь Алексей Михайлович также оказывается здесь в роли наивной и легковерной жертвы, пострадавшей от коварства женщин: «Царь же Алексей Михайлович не знаяше в Никоне крыющагося душетленнаго и смертоноснаго яда, изрыгающаго всеконечныя хулы на святую церковь, и не знаяше злоковарнаго хитроплетения Никоновы жены, мнимыя подвижницы и предсказательницы Наталии…». И на иллюстрациях рукописи царь изображен сначала прислушивающимся к советам мнимой подвижницы Наталии (рис. 7), самого Никона в образе змея (рис. 8), а затем уже сомневающимся при виде того, как патриарх «ругается святым иконам» (рис. 20), отвергающим ходатайство за него царевны Татьяны Михайловны (рис. 22) и, наконец, допрашивающим его на Московском соборе 1667 года в присутствии восточных патриархов (рис. 34). Это постепенное «прозрение» заблудшего царя, раскаяние которого в «Житии» не показано, хотя автор несомненно знает о его раскаянии перед смертью, описанно в «Повести о отцах и страдальцах соловецких» Семена Денисова. Легенда о том, что умирающий царь разрешил соловецким старцам молиться и служить «по-старому» и приказал своему воинству отступить от стен мятежного монастыря, долго будоражила умы старообрядцев. Сложная задача отделения исторической правды от легенд, вымыслов и художественных преувеличений в лицевом «антижитии» патриарха Никона может быть решена только путем досконального выявления всех источников, которыми пользовался автор при его создании.

Ниже мы публикуем «Житие» патриарха Никона в пространной редакции по лицевой рукописи БАН (шифр: 45.4.9) конца XIX века работы мастерской вологодских крестьян Каликиных.

 


Примечания

  1. Бубнов Н. Ю. Никон патриарх Московский и всея Руси // Словарь книжников. Вып. 3, ч. 2. С. 400—404.
  2. Перетц А. Н. Слухи и толки о патриархе Никоне в литературной обработке писателей XVII—XVIII вв. С. 123—190. // Известия Второго отделения Академии наук. СПб., 1900. Т.V, кн. 1.
  3. Бубнов Н. Ю. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в. Источники, типы и эволюция. Л., 1995. С. 243—244.
  4. Там же. С. 244.
  5. Бубнов Н. Ю., Демкова Н. С. Вновь найденное послание из Москвы в Пустозерск «Возвещение от сына духовнаго ко отцу духовному» и ответ протопопа Аввакума (1676 г.) // ТОДРЛ. Л., 1981. Т. 36. С. 149—150; Бубнов. Старообрядческая книга в России. С. 294—298.
  6. Бубнов Н. Ю. Ответ протопопа Аввакума духовному сыну (1676 г.) и его иллюстрированный протограф // ТОДРЛ. Т. XXXVIII. Л., 1985. С. 260—266.
  7. Покровский Н. Н. Устюжский список «Возвещения от сына духовнаго ко отцу духовному» // ТОДРЛ. Т. XXXVI. Л., 1981. С. 151—153.
  8. Бубнов Н. Ю. Сказания и повести о патриархе Никоне // Словарь книжников. Вып. 3. ч. 3. С. 459—462.
  9. В списке БАН: Калик. 49 заголовок отсутствует.
  10. Сочинение Иоанна Шушерина под названием «Известие о рождении и воспитании и о житии святейшаго Никона», написанное между 1681 и 1686 гг. неоднократно издавалось. См.: Бубнов Н. Ю., Лаврентьев А. В. Иоанн Корнильев Шушерин-Рипатов (ум. 1693) — иподиакон // Словарь книжников. Вып. 3. Ч. 2. С. 69—71.
  11. В заголовке приложения по списку БАН: собр. Каликина № 49, Никон назван «патриархом», что свидетельствует о вторичности текста в списке 45.4.9 по сравнению со списком БАН собр. Каликина №49.
  12. Эти сказания вошли в состав сказания дьякона Федора Иванова, помещенного им в Пустозерский сборник В. Г. Дружинина (БАН, собр. Дружинина №746(790)) под названием: «О волке и хищнике и богоотметнике Никоне достоверно свидетельство, иже бысть пастырь во овчей кожи, предотеча антихристов». Описание сборника см.: Сочинения писателей-старообрядцев XVII в. / Сост. Н. Ю. Бубнов // Описание РО БАН. Т. 7. Выв» 1. Л., 1984. С. 23—28. Тексты этих легенд изданы В. Н. Перетцем: Перетц В. Н. Слухи и толки. С. 123—176.
  13. БАН, 45.5.9. Рукопись конца XIX — начала XX вв.
  14. Перетц В. Н. Слухи и толки. С. 177—190.
  15. Бубнов Н. Ю. Лицевые рукописи старообрядческой книгописной мастерской вологодских крестьян Каликиных // Старообрядчество: история и современность, местные традиции, русские и зарубежные связи. Материалы III Международной научно-практической конференции 26—28 июня 2001 г., г. Улан-Удэ. — Улан-Удэ, 2001. С. 314—320.
  16. Знак соответствует №202 (1909 г.) у Клепикова I. См.: Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII—XX вв. М., 1959.
  17. Аполлос, архимандрит. Начертание жития и деяний Никона, патриарха Московского и всея России. 4-е изд. М., 1845.
  18. Гиббенет Н. А. Историческое исследование дела патриарха Никона. СПб., 1882—1884. Ч. 1—2.
  19. Дело о патриархе Никоне / Изд. Археогр. ком. СПб., 1897.
  20. Черная Л. А. Элементы «антижития» в «Повести о Темир-Аксаке» // Мир житий. Сб. мат. конф. (М., 3—5 окт. 2001 г.)
  21. Рукопись БАН, 45.4.9. л. 24 об. На л. 25 этой рукописи находится миниатюра, где изображен «Никон в гробу».
  22. В рукописи РГБ (собр. Барсова №140) на соответствующих миниатюрах патриарх Никон изображен в шляпе обычного покроя.
  23. Благодарю искуствоведа Е. К. Братчикову за это ценное наблюдение.

 

 


«История о искоренителе древняго благочестия патриархе Никоне отступнике святыя веры»

Понеже убо по древлецерковнем отечестем благочестии аще и горячею жалостию снедаем есмь и рачюся приступити к повести о бывшем искоренителе православия сказати хотящей, но к лютости того томителя взирая, боюся беседою моею с коварными его умышлениями сплестися, убо той един злобою своею и коварством преодоле всю Россию, яко преимущия сладкоувещательными беседами, лестию помазанными, тако вельможныя высоких частей и даров награждениями, елици ничтожныя грозами и муками утомив, победи, и подобных себе новолюбцев содела, и на вся хранители святоотеческих законов и обычаев врата хулы и томления отверзе. И что сотворити, не вем: молчанием ли желаемую многими слышати повесть покрыти, или преданную нам от отец наших беседу пред очима чтущих и пред ушима слышащих поставити, обаче убо, надеяся на молитвы пострадавших за благочестие ревнителей, начинаю слово путем повести текуще.

Никон родися 1613 года маия в 21 день в пределех Нижняго Новаграда, в селе Вельдеманове или Курмышове, от бедных родителей. Отец его Мина был росту великаго и сильный, а мать Никона была Мариамия. Роди Мариамия младенца паче меры большаго и зело пострада в его рождении. Егда родися сей детищь, прииде к Мине в дом мордовский шаман язычник, знающий волшебное ремество. Мине же шаман сей и ранее сего был другом, а потому и пожелал видеть шаман новорожденнаго детища, обещая ему сказать его переднее. И егда же Мариамия открыла шаману детища, тогда шаман стал читать по мордовски какое-то волшебное призывание, посмотрел на детища и затрепетал, опустился на колени и глаголя: «Будет он царь не царь, а выше царей, князей и бояр, и будет он и богат и нищь, и построит он или города или монастыри, и будут туда приезжати и цари и бояре и князи, будут за него молитися и будут на него злобствовать и его проклинать, занеже царь и великий дух его снискал, и землю он прославит, где родися и где будет погребен». И с етими словами шаман сорва со своего ожерелия златицу, кладя младенцу в пелены, рече: «Пусть сие злато умастит тебе дорогу, какую уготовал тебе сам великий дух». Родителие же детища сия восторженность шаманова привела в великое смущение и боязнь. Рече Мина шаману: «Мы люди грешныя и не имеем никаких добродетелей и живем в бедности, к чему ты возвещаеши странная нашему детищу». И не повериша шаману.

Затем родителие призваша священника, крестиша детища и нарекоша имя ему Никита. По прошествии же двух или трех лет, померла Мариамия, а Мина же взя себе другую жену, мачиху Никите, и по времени мачиха стала не любить Никиту за его непослушание и взяла Никиту на воспитание некая вдова Ксения, сродница Мине, которая воспитала его и научила грамоте. И Никита наследовал возраст своего отца, стал зело мощным юношей. Затем поступает Никита во служение к приходскому своему священнику Василию, которому стал Никита помогать и в его церковной службе. По некоем же времени, видит священник Никиту зело и непристойно ухаживающим за его дочерию Парасковией и запрещает своей дщери видетися с Никитою. Но Никита нрава крутаго и не терпевший никакого противоречия, и чрез сие убегает Никита из дому священника и направляется в монастырь Макария Желтоводскаго, где по прозбе его принят бысть в послужение, и как умеющий грамоте и обладающий звучным гласом, и по времени допущен в число клириков. И некогда случися Никите идти в другий монастырь с двумя клириками и случися на пути обнощевати у некоего татарина, ремеством колдуна, подобнаго преждеописанному шаману, такожде и сему умевшему предсказывать будущее, волхвуя скверною своею бесовскою книгою и палицею. Татарин предсказал Никите быть государем великим, но Никита, хотя и не поверил словам татарина, но крепко запала сия мысль в его настойчивом характере.

Не по многом же времени умре отец Никиты Мина, и возвратися Никита из монастыря в дом родительский и женися на преждепомянутой дочери попа Парасковии и приискал себе место в попы близ своей родины. Жили они на поповстве неколико лет и было трое детей и все вскоре после рождения умирали. Но у Никиты же на душе глубоко вкоренилась тайная мысль со дня предсказания ему волхва татарина, а также и предсказания мордовскаго волхва шамана, переданныя Никите родителем его, Миной, и на етих бесовских предсказаниях давно вкоренилось в сердце Никиты самолюбие, гордость, властолюбие, и какое то бы не было новое законодательство, и презирати все и все существующее ни во что. Но как достигнуть власти, был завсегдашний его вопрос с самим собою: выйдти ли из духовнаго звания и прославиться в ратном деле и достигнуть какой либо власти, или принять иночество и чрез сие получить в духовных чинах возвышение и достигнуть власти. И последнее Никите представлялось удобнейшим и осуществительнейшим, что исповеда своей жене Парасковии. И хотя Парасковия и просила Никиту оставить сие намерение как сумнительное и могущее не осуществитися, и просила не покинути ея сиротою, но Никита же объявил ей твердое и непреклонное свое намерение. Упросил Никита и жену принять ей мнишеский чин, обещая ей дать большую часть злата, приобретеннаго на поповском служении и от продажи имения, чрез что бы могла быть в монастыре известною, а свое бы происхождение от всех скрывала, и имела бы тщание пред людми быти либо подвижницею и старатися всею мощию быть известною знатным болярыням и служащим при дворце царевом, да негли могла бы в будущем быть помощницею к возвышению его, Никиты, что они разлучаются для приобретения почестей и славы, да не туне будет славное о нем предсказание. И облече Никита свою жену в черныя ризы, повелел ей поступить в женский Алексеевский монастырь града Москвы, свое же объявил ей намерение, что ему необходимо нужно начать с Соловецкия обители. И тако расташася лживии будущии мниси: Парасковия принята бысть в Алексеевский монастырь, а Никита в граде Москве на некоем подворие прият мнишеский образ с наименованием Никона. И тако новоначальный мних Никон поиде в Великий Новград, да тамо обретет путников во оток Белаго моря в глаголемый Соловецкий монастырь.

И тако по неколицем времени чрез Новград направляется Никон ко граду Архангельску, а из града Архангельска в числе богомольцев отправляется на корабли в Соловецкий монастырь. По прибытии в монастыре стретися Никон с соловецким старцем Парменом, который и пригласил Никона обначевать в его келию. Старец же Пармен, как много лет живущий в Соловках и добре ведущий все монастырские обычаи и уставы, и что клир соловецкий полн, и все церковные уставы опасно ведущий. И услыша Никон от Пармена, что есть на острове скит Анзерский, игуменом каковаго есть старец Елиазар и клириками сей скит беден. Глагола Пармен Никону, что в Анзерском скиту с радостию примут. Никон же сему рад бысть зело. И прииде Никон в Анзерский скит, и по прозбе его принят был старцем Елиазаром. И по неколицем времени допущен бысть Никон в число клириков. По мале же времени нача Никон старцу Елиазару глаголати о построении новаго храма на Анзеро-Голговской горе, и нача просити Елиазара идти с ним в Москву для збору на построение новаго храма. А самою же вещию желаше видетися со своею женою и с нею иметь совещание о заранее задуманном своем намерении. Старец Елиазар, не зная коварнаго умысла Никона, поиде с ним в Москву для збора пожертвований на сооружение храма. В Москве же Никон часто отлучаяся от Елиазара, и имел тайныя совещания со своею женою Парасковией, переименованной во инокиню Наталию. И собраша старец Елиазар с Никоном до пятисот рублей и возвратишася оба обратно в Анзерский скит. С сего времени нача Никон самовольно входити в хозяйственныя управления скитскими делами, якобы приобретох на сие некую власть за участие в сборе пожертвований. По неколицем же времени нача нечто изменяти в церковной службе, и с старшими клириками нача спиратися, и нача приводити старца Елиазара в немалое сомнение. И некогда Елиазару во время божественной службы, егда же Никону чтущу божественную литургию, виде Елиазар около выи Никона змия черна и зело велика оплетшеся, и вельми ужасеся, и лаголяше отай братии: «О, какова смутителя и мятежника Россия в себе питает. Сей убо смутит тоя пределы и многих трясений и бед наполнит». И прирече: «Аще бы кто убил сего чернца, то умолил бы аз за того Бога». И с сего времени начата Елиазар и вси братия не любити Никона и не допускати его до чтения и пения в божественной службе.

Никон же, видя к себе неуважение игумена и всей братии, предпринимает намерение бежати отсюду в Кожеозерскую обитель, яже есть в Каргопольских пределех, в каковой обители проживает протопоп Прокопий, родной брат Никонова тестя попа Василия. И вскоре Никону преставися удобный случай: стали снаряжать из Анзерской обители ладию для рыбной ловли на острова и на берег устья реки Онеги. И стал Никон проситися взяти и его на рыбную ловитву. Но рыболовы его не принимаху, яко не умеет молчати, а любит начальствовати и повредит рыболовному делу. Никон же нача унижатися и обещаяся быть молчаливым и послушным. И тако взяша Никона на рыбный промысел, и приплыша к островам Онеги и выехаша с большей ладии на малых ладейцах на брег и ту поставиша шатер и ловиша рыбу два дни и наловиша довольно, солиша рыбу в боченки и возиша на большую ладию, стоящую в мори. По уборке же рыбы, стал Никон уговаривати старшаго рыболова Порфирия выпить пеннаго по окончании добраго улова. И тако, по настоянию Никона, напишася вси допияна и наста нощь, уснуша вси крепким сном. Никон же, хотя был и пьян, но бодрственно исполнял свое задуманное злое намерение. Егда же увидел всех товарищей уснувших крепким сном, тихо стал и, взя нужное и спусти с брегу обе ладейцы, во едину седе, а другую привяза, и тако увез обе ладейцы с острова, безжалостно остави на пустынном острове своих собратов спящих, не знающих про злое коварство Никона. И привяза к большей ладии малые ладейцы, якорь же ладейный ранея рыболовы добываху со дна моря тремя и четырми человеками, Никон же, обладавший великою силою, един извлече якорь со дна моря и, направи парусы, поплы от своих собратов и увозя с собою всю рыбную добычю и ладейцы, дабы не в чем было постигнути его. И тако отплы от рыбаков на дальнее разстояние, вплы в устие Онеги реки и доплы до некиих селений, приста к брегу, и остави рыбу и ладии, и пойде, никим же ведущ, в Каргопольские пределы, и достиг Кожеозерской обители и принят бысть своим дядею, протопопом Прокопием. И по прозьбе протопопом игумена Никодима, вчинен бысть в число клириков Кожеозерской обители. Упомяну же зде, бывшая Никона жена Парасковия, во инокинях Наталия, своею неусыпною хитростию и притворным постничеством и воздержанием чрез знатных людей ведома бывает царскому дворцу, царице и царевнам. Одной же царевне, Татияне Михайловне, оставшейся незамужнею, открыла свою тайную, сказа про Никона, про его мужество и про его якобы великое знание и про его предсказания, и сотвори царевну Татияну Михайловну своею тайною подругою и ходатаицею своих преднамерений. И егда услыша Никона пребывающа в Кожеозерской обители, отправляется инокиня Наталия, якобы за збором подаяния, з другою своею подручницею, а самою же вещию — для тайнаго свидания с Никоном и для объяснения ему своих успехов и совещания с ним. По выходе же из града Москвы, направляются черницы в Каргопольския пределы и достигоша Кожеозерския обители, где и имела инокиня Наталия многократное тайное свидание, и имели продолжительныя совещания о своих злонамерениях тайных. И паки обратишася к Москве мнимии зборщицы подаяний на монастырскую обитель. По прибытии в Москву, прииде инокиня Наталия в терем к царевне Татияне Михайловне и советоваше с нею наедине о возвеличении Никона. По прошествии же некотораго времени преставися игумен Кожеозерскаго монастыря Нафанаил, и Божиим попущением, приспе время к возвеличению Никона, будущаго искоренителя святоотеческих уставов и древняго благочестия. Избраша Никона кожеозерским игуменом чрез неусыпное домогательство самого Никона. Услыша же сие, инокиня Наталия и царевна Татияна Михайловна, начаша юному царю Алексею Михайловичю и царице Марии Ильинишне часто глаголати про кожеозерскаго игумена Никона.

Яко издавна слышат от многих, яко и сама старица Наталия сподобилася видети такого мужественнаго, громогласнаго, сановитаго, ве-личественнаго, поучительнаго, распорядительнаго, книжнаго писания редкостнаго ведателя, паче же рещи, якобы всем делам искусна и сведуща. И тако, крадоводящу, сотвориша юному царю и царице любити заочно хищнаго зверя, волка, яко кроткаго агньца. Тако всегда всезлобный враг рода человеческаго прельщает сердца мудрых, великомощных и незлобивых мужей злоковарною женскою лестию, и сотворяет падати с высоты величия к безславию, и приводит от благочестия к нечестию. Вскоре после сего, вышепомянутыя жены, старица Наталия и царевна Татияна Михайловна упросиша князя Юрия Сицкаго завести тяжебное дело с Кожеозерскою обителию о вотчинных землях, которыя завещал Юрьев отец Кожеозерской обители. И тако Юрий нача дело о ненужной ему вотчине и вызывается по сему делу Никон в Москву, якобы ходатаем за обитель. По прибытии же в Москву Никона на подворие Кожеозерское, и тогда же, на то же подворие явилась странница инокиня, сказавшаяся на подворие из какого-то отдаленнаго монастыря, с глубоко закрытым своим лицом и в плохом одеянии, и просила у Никона дать ей на подворие на время уединенную келию. Ето была его жена Парасковия, инока Наталия. И тако в ету келию тайно сходишася Никон, Татияна Михайловна и жена Никона. И вскоре устроиша сии жены служити Никону в Успенском соборе в присутствии юнаго царя Алексея Михайловича. И пленися юное сердце царево Никоновою наружностию, величественным видом, сановитостию и громким гласом, а кольми паче, ходатайством о Никоне неких лиц, по устроению тайному жены Никона и царевны Татияны Михайловны. И тако сотвориша юнаго царя ходатаем у патриарха Иосифа о возвышении Никона архимандритом в Спасов монастырь на Новое града Москвы. И царь поручает Никону принимать прошения к его царскому величеству от обиженных и являтися к царю каждую пятницу, и сие исполняя, прославися пред народом, яко истинный пастырь и отец обидимым. Дивити же ся сему достойно, яко таковый скверный сосуд на толь высокия степени восходити начинаше, понеже убо и первие не святии прозорливии мужи, но волшебницы татарове, сидящим в них пытливых диявольских духов надхненные, нарекли его быти великим государем.

Потом преподобный Елеазар Анзерский в служении литургии не голубя на нем седяща виде, якоже древле Флавиан патриарх на Иоаннове главе Златоустаго, но змия черна, страшна и велика около выи его обвившася, хотящия ли впредь быти добродетели его, к такому великому его сану ждуща. Поне, по некоему времени оставляет новогородский престол митрополит старец Афония за старостию лет и слепотою, удаляется в Спасов монастырь на Хутыне в 1639 году, и на его место назначается Никон, который и спешит вскоре заняти митрополичий престол новогородский. И по принятии престола пожелал видети своего предшественника, старца Афонию на Хутыне. Пришед в его келию, просяше благословения. «Кто ты и откуду, и како нарицаешися?» — спросил его Афония — понеже глазами не видяше. «Аз есмь, владыко, Никон — митрополит Новогородский», — отвеща Никон. Воздохнув Афония вельми, от всея души, рече: «Прииде время, яко Никон в митрополитах». И прирече: «Воли Божией оставляем о нас полезная предусмотряти». А когда же Афония был близок к концу, то заповедал близким своим призвати другаго архиерея для погребения тела его, а не Никона, «занеже Никон — враг Божий есть» — прирече Афония. Тако сие событие утвержает старец Корнилий, бывший келейником митрополита Афонии и перешедший в келейники к Никону. И тако Никон попущением Божиим седе на престоле премудрости Божии, обладаем же властолюбием, надхненною дияволом гордостию, нача умышляти, еже бы что необычное святому уставу и новое вводити, нача древнее церковное пение презирати. Слыша о сем святейший патриарх московский Иосиф, воспрещаше о том Никону накрепко, но обаче Никон помогаем бывает самодержцем и духовником его, Благовещенскаго собора протопопом Стефаном Вонифантиевым, и того ради небреже патриархову запрещению. За сим умысли вскоре Никон, повеле написати образ Благовещения Пресвятыя Богородицы, имеющу в недрах младенца всего совершенна.

После бывшаго митрополита Афонии, келейник Корнилий служаше Никону. Случися приидти из Соловецкаго монастыря черному диякону Пимину. Глаголет Пимин Корнилию: «Что ты ведаешь, Корнилий, Никон митрополит — антихрист». «Беснуешися, тако глаголеши» — отвеща ему на сие Корнилий. «Идем и видим, како людей благословляет». И идоша в церковь и видеша известно, яко по-новому, а не якоже прежнии святителие благословляли, но некако странно, растопыря пальцы. Ужасен бысть сему необычному видению Корнилий и бежа от служения Никону.

И так правящу неколико лет Никону Новгородскою митрополиею и вводящу новыя уставы. В 1647 году, по указу цареву, Никон с князем Иваном Никитичем Хованским едет за мощьми святаго митрополита Филиппа в Соловецкий монастырь. И посещая там Никон темницы, где увидал Никона сосланный патриархом Иосифом за разные ереси Арсений Грек, рече Никону: «Святейший патриарх Никон, благослови». «Всяко соблазнился еси о мне, о человече, аз есьм не патриарх, но митрополит Новгородский» — рече Никон. Арсений же, продолжая его называти патриархом и глаголя: «Вскоре будеши возведен на патриарший престол Великия России, воспомяни мене во славе твоей и изведи от мрачныя сея темницы». «Аще сие сбудется — отвеща ему Никон — то исполнено будет прошение твое».

Егда же был Никон в Соловках, в то время на Москве умер патриарх Иосиф и погребоша его с великою честию в Успенском соборе. И бысть царь вельми опечален о лишении патриарха и стал советоватися з двором и болярами, и прииде в терем к сестре своей царевне Татияне Михайловне, всегда считая ея мудрою, без нея же совету ничтоже начинаше, и прося ея совету о избрании патриарха. Царевна же стала совет давати, яко достоин таковаго сана митрополит новгородский Никон. И посоветова царевна государю сходить к великой подвижнице схимнице Наталии в Алексеевский монастырь, рече, якобы та чрез великия ея подвижническия труды имеет дар от Бога прорицати будущая, и не укажет ли она более достойнаго мужа ко приятию сего великаго сана. Поблагодари царь сестру свою за совет и поеха в Алексеевский монастырь. Взойдя царь в келию мнимыя подвижницы Наталии, которая удостоила царя благословением и просила его сесть. «Я к тебе за советом, мати Наталия, — сказал царь — умер у нас патриарх». «Слышала я, грешная, и молилась за упокой души святителя» — сказала старица. «Ты у нас пророчица и великая подвижница, Святый Дух тебе откроет, кому быть у нас патриархом, прорцы, великая мати» — сказал царь. Старица же немного помолчала и рече: «Дай прежде помолюсь Богу, если он сподобит меня и быть может я и нареку имя будущему патриарху Великия России, и тогда будет он Богом избранный». И старица пред иконою паде ниц и стала что-то невнятное царю читать, и поднявшись, якобы вдохновенно воскликнула: «Идет из дальней северной страны подвижник великий, идет он среди лесов, блат и степей, не имеет он покою ни днем, ни нощию, окружен он великой стражей, а с ним великий святитель почиет в гробу, и несет подвижник на раменах своих етого святителя, имя почившаго — святый чюдотворец митрополит Филип, и, вижу я, вот святый Филип из гроба востает в светлом сиянии и благословляет несущаго его великаго святителя». «Как имя тому святителю?» — с трепетом спросил царь. «Имя нарек святый Филип тому подвижнику — Никон». И с етими словами старица, якобы в изнеможении, падает на пол.

И тако ослеплен бысть самодержец женским хитрым злоковарством и лестию, и принимает намерение возвеличить Никона в сан патриарший. Вскоре после сего с великою честию сретоша мощи святителя Филиппа, такожде царь, синклит и духовенство сретоша митрополита Никона с подобающею честию и Никон едет почити с путнаго труда в Спасов монастырь, где ранее был архимандритом. И чрез два дня царь собирает к себе в полату бояр и духовенство и объявляет им свое намерение возвести Никона в сан патриарший и просит их идти с ним в Спаский монастырь, бить челом Никону. И тако поехаша в Спаский монастырь царь, сигклит, духовенство и боляре. Никону уже было тайно извещено о склонении царя к воз-величению его в патриарший сан, и прия Никон царя и боляр с радостию. Рече царь к Никону: «Мы с нетерпением ждали тебя, пресветлый владыко. Церковь наша осиротела, погребли мы патриарха Иосифа и вместо его буди нашим наставником, отцом и великим патриархом всея России». И с сими словами царь и духовенство и боляре поднялись с мест и ниско поклонились Никону. Такожде и Никон поклонился царю и болярам. Рече Никон: «Я раб Божий и царя, не чювствую в себе столько сил, чтобы зделатся патриархом. И аще бы аз и решился на приятие сего сана, то не иначе под сим условием, чтобы без всякаго с чьей либо стороны вмешательства и мне бы одному предоставлено было устроение церкви, по наитию Святаго Духа, ка-ковое получу при посвящении в патриархи. Глагола царь на сии слова Никона: «Я и все мы, предстоящии здесь, по приятию тобою сана перечить тебе ни в чем не будем, я порукою за себя и за всех предстоящих сановитых людей». И паки поклонишася вси Никону. Никон же, зело радостный, рече царю: «Видно на то воля Божия, не смею ослушатися божественнаго промысла, да будет тако. Принимаю на себя бремя патриаршаго святительства». Тогда обнял царь Никона и облобыза его. Радостный Никон целова всех боляр и духовенство, пришедших к нему. И тако 25 июля Никон был возведен на патриарший престол. И тако, по седьми тысящах летех прикрывает свои звериныя острыя ногти овчия кротости кожею и входит во всероссийское християнское стадо. И по мале времени вспомянул Никон лжепророка своего, ссыльнаго чернца Арсения, его же из Соловецкаго лавиринфа по обещанию своему испустити повеле не яко от темниц узника, но яко виденнаго тайновидцем изходящаго из бездны на попрание православия зверя, его же взем, устрой на Печатном дворе справщиком. Как сей Арсений надхнен латынскаго отступления ядом, бысть богоотступнаго зверя Никона подобен, равное ему во всякой новолюбительной лжи и дерзости любимое чадо. И умыслиша между собою въвести в православную российскую церковь все латынские обычаи и уставы. И поиде Никон к царю Алексею Михайловичу, хотя всеконечне окрасти царево незлобивое сердце, прииде к царю и рече: «Владыко царю, от многих слышу на словенския книги укоризненныя словеса, якобы с греческими и с российскими древними харатейными книгами не согласуются». И много глагола хулы на древния книги и на всецерковныя святыя уставы.

Егда сие злое намерение лестию пред царем излагаше, в тую нощь некий добродетельный старец Чюдова монастыря именем Симеон, виде сонное видение сицево: якобы великий пестрый и страшный змий, который обогнувшись около стен царских палат, главу и обот имея внутри палаты, и шептал во ухо царю. И от сего страшнаго видения возбудися старец и нача в себе размышляти, что се хощет быти? И со ужасом нача тайно подругом своим поведати, и познаша, яко в ту нощь Никон проси у царя о препечатании книг и о пременении святоотеческих церковных уставов и обычаев.

Царь же Алексей Михайлович, не знаяше в Никоне крыющагося душетленнаго и смертоноснаго яда, изрыгающаго всеконечныя хулы на святую церковь, и не знаяше злоковарнаго хитроплетения Никоновы жены, мнимыя подвижницы и предсказательницы, старицы Наталии. Егда же царь, выслуша Никоново намерение и прошение о исправлении святых книг, якобы неправильных и растленных, рече царь к патриарху: «Великий наш государь, святейший патриарх, ты наш Богом избранный и наш отец, как ты и святители решите, на то и я буду согласен. Собери весь синклит и тогда изобличи все неправды. А ныне я тебе даю совет: обратися ты по сему великому делу к великой подвижнице, старице инокине Наталии, она, наша пророчица, даст тебе благий совет по внушению Святаго Духа». Рече Никон: «Давно аз слышу о сей святой и великой подвижнице, но до сего времени не сподобился ея видети, а слышах от многих, что сия великая подвижница никого не принимает, ни бояр, и ни святителей». Рече царь: «Аз ведаю, но ты пойди от моего имени и она приимет. Святейший наш отец, ета великая подвижница, по смерти патриарха Иосифа, нарекла по вдохновению и твое патриаршее имя, егда аз о сем просил ея святыню. А ты, егда к ней приидеши, глаголи ей, что Бог ея молитвами взыскал тебя и проси ея молитися за мене с царицею». Патриарх благословил царя и поеха наутрие в Алексеевский монастырь на неблагий совет ко мнимой подвижнице. Приеха в монастырь и объяви намерение игумении. Игумения же поведе Никона ко лживой предсказательнице. Патриарх был в богатом облачении, на клобуке его сиял драгоценный алмазный крест и две панагии, осыпанныя драгоценными камениями на груди. И тако вошли в келию к старице Наталии, которой был вид лица чужд подвижничеству и постничеству, но весел, и свидание их было якобы никогда же видешася, и друг другу преподаша своя благословения. Патриарх передал ей, какой у него был совет с царем и какая настоит нужда в исправлении церковных книг и какия он намерен сделать. И рече, яко царь на сие прислал его испросити ея благословения. Инокиня помолча довольно, рече к патриарху: «Святейший отец патриарх, истинно ты говоришь, нам нужно возвратиться к евангельской истинне, и тогда мы будем вновь православными. Делай, что Святый Дух говорит тебе, но на полпути не останавливайся. Ты бо патриарх и никто тебе противитися не может, и я даю свое благословение». Тогда рече патриарх ко игумении: «Изыди, дщи моя, из келии, аз бо имею нужду беседовати с сею подвижницею Наталиею наедине». И тако игумения остави сего хищнаго волка с хитрою волчицею, мужа с женою, якобы для духовнаго совещания.

Посем едет Никон из сего монастыря в царския палаты и глаголет царю: «Был я у великия подвижницы Наталии, она зело похвалила мое намерение и вдохновенно сказала, воистинну необходимо сие исправление книг и уставов, и сказала, что тогда мы вновь будем православными, и не на какия препятствия смотреть не советовала, и дала на сие дело свое благословение. И тако сотвори Никон царя послушна своему всезлобному намерению. Рече царь: «Я знаю сию великую подвижницу, она всегда говорит по вдохновению ей свыше. Даю тебе мое царское соизволение и повеление на сие необходимое дело». И даде Никону соизволение собрати собор: сигклит и духовенство. И тако Никон получи от царя власть растлевати святыя богодохновенныя книги и все святыя древлецерковныя уставы и обычаи. И собирает российский собор в Москве в кремлевской Грановитой палате в присудствии царя, синклита и всего духовенства, и предлагает Никон собору исправити все святыя церковныя книги, якобы неправильныя и растленныя, и настоятельно требует собор ему, как главе всероссийской церкви, повиноватися во всем. И иные, по неведению Священнаго писания, и инии прельстишася миролюбием света сего, не восхотеша лишитися своих санов и почестей, инии же убояшася прещения мук и заточения грознаго властаря патриарха Никона, понеже бо видяше и государя царя поддержаща руку патриарха. И тако повинуся мало не весь собор всезлобному и пребеззаконному начинанию и презлейшему вождю патриарху Никону. Осташася токмо малое избранное стадо, ведущее опасно Божественное писание: протопоп соборный Аввакум Петрович, протопоп Даниил, соборный священник Лазарь, соборный священник Капитон, диякон Феодор, Авраамий и Исайя старцы, архимандрит Спиридон Потемкин и епископ коломеньский Павел. Сии мужественно сташа, поборающе по древнем благочестии, обличающе Никоново нововводное мудрование, ни убояшася ниже прещения, ниже мук, и ниже темничнаго заключения, мужественно сташа, яко столпи непоколебимии. Егда же, по окончании сего собора, повеле Никон всем подписоватися под его начертанное соиз-воление, глаголя: «Нечего вам сумневатися, а советую всем моему соизволению повиноватися и подписатися». И тако начаша вси подписоватися к сего всезлобному начинанию. И егдаже доиде чреда до Павла епископа Коломеньскаго, он же взем, нача писати на харатии: «Аще кто от обычных преданий святыя кафолическия веры отымет, или приложит, или инако развратит, анафема таковый да будет». И сим подписанием яко острым орудием Никона пробаде. Никон же от ярости невозможно стерпети, аки лютый зверь ухвати Павла, нача немилостивно своими руками священнаго Павла бити вельми.

Елико не соизволиша покоритися нечестивому соизволению патриарха, глаголю же Павла епископа Коломенскаго, протопопов и священников посадивше в темницу в Спасов Каменный монастырь. Последи же Павла епископа Коломенскаго призва Никон пред себе и много увещав принять новыя уставы. Доблий же Павел неустрашенно обличаше Никона отступником и ругателем святых древлецерковных уставов. Никон не могий терпети обличений Павловых и разсвирипе на Павла, аки дивий вепрь, повеле Павла облачити в епископския одежды и, не усрамися великаго сана святительскаго, самовольно и беззаконно нача своими руками здирати с Павла святительския ризы, и сня с него мантию, и предаде его слугам на лютое биение, и посла на заточение в Хутынский монастырь. И послежде перевезоша священнаго Павла в Пустозерск и тамо сожгоша в срубе за древнее благочестие.

По мале же времени после бывшаго богопротивнаго собора, добродетельный старец именем Корнилий в Чюдове монастыре виде во едину нощь во сне, якобы быти ему в Успеньском соборе и виде двух человек, прящихся между собою: един бе благообразный, а другий темнообразный и зело мрачный. Благообразный, имея в руках трисоставный крест, а темнообразный имея в руках двучастный крест — крыш латинский. Глагола благообразный к темнообразному: «Сей есть истинный крест Христов»; глагола темнообразный к благообразному: «Ныне приспе время сего двучастнаго почитати, а не оного». И тако им много прящимся о сем, и темнообразный благообразнаго одоле. И тако возбудившуся старцу от сна, и поиде Корнилий к заутрени в церковь Успения пресвятыя Богородицы и услышав там споривших. Один рече: «Пой по-новому», а другий рече: «Не поем по-новому, но по-старому, како научихомся, тако и поем, а по-новому не поем и не умеем». И рече первый: «Как-нибудь пой, токмо по-новому, а не по-старому». И долго им прящимся, но одолеша новолюбцы.

В тот день за литургией были разданы просфиры с четвероконечным крестом. И со ужасом людие друг друга показоваху просфиры, но ясти не стали и многие престаша ходити в церковь, понеже увидеша явление числа зверина 666 и пришествие антихриста.

В тыя времена, егда Никону, превращаюшу все древлецерковные уставы на новые, некий поселянин Димитрий с Волги, откуду был и сам Никон родом, разказывал следующее: «Изловившу ми осетра великаго и повез я его к Москве в дар отцу патриарху Никону. Друг он мне был прежде. Патриарх обрадовался мне, благословил и велел быть неотступно при себе в палате. Напоив меня питиями с удовольствием, он велел мне спать близ себя в другой каморе. Проснувшись ночью, я с[к]возь малую скважину в двери видел Никона в большой палате от многих бесов почитаема. Они его любезно лобызали и посадили на престол и венчали его царем, кланялись ему и говорили: «Воистинну любезный ты друг есть и больший брат наш, яко ты нам поможе крест Мариина Сына изгнати, низложити и преодолети. Точию се неладно сотвори: чесо ради присна человека пустил еси к себе спати, слышит бо вся наша действа. Иди и удави его, да не повесть сего». Рече Никон бесом: «Друг ми есть достойный и сосед ближний, упився спит». Паки рекоша беси: «Иди и удави». Отвеща Никон: «Аз иду и искушу его». И прииде ко мне, нача будити мя, но аз претворихся, будто сплю. Тогда Никон нача стрекотати иглою пяты ног моих, и я едва крепихся, но выговорих: «Я другу моему отцу Никону объявлю». И опять начал храпеть и спать. И Никон ушел от меня и затем ушел он в собор».

«От виденнаго ужаса мне не спится и я пошол в патриаршую ложницу и увидел у постели ступни чернаго бархата. Посмотрев внутрь их, заметил стельки добраго сукна и ощутивши в них что-то, подпорол, и, к великому моему ужасу, увидах в одной стельке был образ пресвятыя Богородицы, а в другой — крест трисоставный из тонкаго серебра. Когда вернулся Никон и спрашивал меня, что я видел, и я отвечал: «Ничего не помню, владыко, токмо пяты болят — похмелится хотят». Никон нача смеятися и опохмелил меня довольно, благословил и отпустил к дому».

Другий келейник Никона, старец Андреян, повествует сице: «Аз бых келейником патриарха Никона. Единожды усмотрих аз в патриарших сапогах изображение — на одной стельке трисоставный крест Христов, а на другой — образ Пресвятыя Богородицы».

Далее повествует Андреян: «Возненавидех аз за сие патриарха и многажды нача ему пререковати, и он многажды бих мя, но аз не престая обличах патриарха. Он же вельми на мя разъярився, повеле оковати нозе мои железы тяжкими и оловом повеле залити и заточити мя в Палеостровский монастырь на Онеге озере».

Некогда бывший во служении у патриарха Никона ипподиякон Феодор повествует сице: «Единожды мне правящу патриаршую постелю, и усмотрех под патриаршею под постелею образ распятия Христова, ужасохся и бежах от патриарха». Последи же сий Феодор сожжен был с протопопом Аввакумом в Пустозерске.

Мних некий именем Нафанаил, родом киевлянин, бывший уставщиком у патриарха Никона, повествует: «Единожды глагола ми патриарх: «При святом крещении, — в отречении сатаны, — не подобает на него плевати, ибо незнаючи у нас то творят». Аз же начах с ним претися, что подобает. И после долгих пререканий аз сказах: «Аз плюю и на того, кто и за сатану стоит». За сие вельми разсвирепе на мя Никон и повеле мя бити плетьми и затем сосла мя в заточение в его новый Крестный монастырь на Белое море».

Егда же патриарх Никон напечата свои новыя растленныя Служебники и вси церковныя книги по своему злодыхательному на святыя уставы коварству, приказа новыя книги по всем церквам и епархиям развозити и по ним служити. А святыя богодухновенныя древния книги повсюду повелел накрепко отбирати и привозити к Москве и всенародно на лобном месте, яко непотребный плевел, казни предавати, сиречь съжигати.

В Неделю православия в Успенском соборе, при участи трех патриархов: московскаго, антиохийскаго и сербскаго, и пяти архиереов руских, и множества народа, и архимандритов, и игуменов, и прочаго духовенства, храм был переполнен молящимися, в числе которых находился и сам царь. Когда литургия оконьчилась, вместе с обрядом православия, патриарх Никон, сопровождаемый духовенством, вышел на амвон, где уже приготовлен был аналой, один из дияконов открыл пред патриархом Книгу бесед, в которой он начал читать соответствующую беседу дню, прочитал ее, послал людей своих за иконами, которые были из домов жителей Москвы отобраны, и от знатных сановников, на которых иконах было древнее изображение двуперстное сложение благословляющих и молящих рук и с изображением осмиконечнаго креста Христова. И Никон приказал, в отсутствии царя, своим служителям выколоть глаза у собраных икон, — в таком виде носить по городу, и, объявляя царский приказ, угрожавший строгим наказанием, кто впредь осмелится писать подобныя иконы и держать таковыя. Народ московский, увидя сие патриаршее беззаконие, стал его заочно обзывать разною бранию, иконоборцем. А когда Никону его слугами были принесены те иконы, Никон брал одну за другою подносимыя ему иконы и каждую, показывая народу, бросал на железный пол с такою силою, что иконы разбивались и, наконец, велел их сжечь. Тогда царь сказал тихим голосом Никону: «Нет, батюшка, не вели их жечь, а лучше прикажи зарыть в землю».

Каждый раз, когда Никон брал в руки какую-либо из икон, он приговаривал: «Ета икона взята из дому вельможи сына такого-то» — людей знатных. Он хотел их пристыдить всенародно, чтобы и другия не смели держать таких икон. Затем патриархи предали анафеме и церковному отлучению всех, кто впредь будет писать или держать в домах подобныя иконы. Ето до такой степени поразило всех бывших в церкви действием Никона, по свидетельству антиохийскаго патриарха, выразить невозможно. При таких плачевных обстоятельствах обнаружилася в народе великая моровая язва, и все стали говорить, что ето наказание Господне за нечестие патриарха, ругающагося над святыми иконами. Но зверонравный Никон, ни останавливаяся ни пред какими случайностями, ни перед явным Божиим гневом — великою смертоносною язвою — ни пред народным вопиющим гласом, а кольми паче, отнюдь не взираше на святоотеческое древнее предание и святое писание, а повсюду разсылаше приказания, чтобы отнюдь нигде не служили по старопечатным книгам и причастие бы везде производили по новому уставу. А кто не восхощет принимати новаго причастия, таковых приказоваше приводити и причащати силою, предписываше кляпы во уста влагати и тако причастие вливати, а непокоряющихся в заточение ссылати и казнити.

До того Никон разсвирепе на все святыя уставы и обычаю, нача Христа ради юродивых называти бешеными и велел не писати их на иконах. Григорий Неронов, живший при Патриаршем дворе, свидетельствует, что Никон называл преподобнаго Ефросина Псковскаго чюдотворца за двойственную аллилуия дураком в соборной церкви при многих властях. Тогда же Иосифа Волоколамскаго ругал и всячески злословил, называл ябедником, и тогда же многих святых исъключил ис поминовения. И тако объюродев, яко и в царском доме дерзну нечто сотворити неподобное, что и явит предыдущая повесть.

Надлежит же зде слово воспомянути о женьской коварной лести их и хитроплетении, чрез которое, достигнув Никон патриаршескаго сана чрез свою пронырливую и хитрую жену и чрез царевну Татияну Михайловну, которая всестрастно пленися Никоном, бывшим еще Новоспаскаго монастыря архимандритом, и все свои женьския хитрости и тщание имела к Никонову возвеличению. И егда же он возведен был на патриарший престол, и зная, что чрез ея тайныя и хитрыя старания и домогательства, и нача ея часто посещати и благодарность ей воздавати, и зело безрассудно пленишася друг другом любовию непристойною. Но неприлично бе патриарху входити часто в женьский терем. И тогда же царевна Татияна Михайловна отказалась от женихов и замужества и пожелала поселиться в женьский Алексеевский монастырь. Патриарх советова царю отпустити сестру свою в монастырь и сам патриарх руководил построением для царевны здания и устрой сие здание тако: чтобы был вход и въезд извне, а не чрез общия врата монастырьския, и кругом здания обсадиша древесным садом. Когда же палаты сам Никон освяти и перееха царевна жити в новыя сии палаты, и нача Никон часто днем ездити, а нощию пеш тайно ходити в простом одеянии. Когда же царь Алексей Михайловичь уехал из Москвы воевати Польшу с многочисленным своим воинством, остави же ведати всеми царскими делами патриарха Никона и блюсти ему царицу с детями и весь царский дом, и именоваться Никону, в отсутствии царя, великим государем. И случися в то время в Москве моровой язве, уведомляет о сем Никон царя, и царь приписывает Никону, приказывает блюсти столицу князьям: Пронскому и Хилкову, а ему бы, патриарху, с царицею и со всем царским домом выехати немедленно в безопаснейшия места. И Никон, изготовив подводы и забрав царскую семью и весь двор со слугами, и своих дьяков и писцов, и своего печатника ссыльнаго чернца Арсения Грека и еретика, о коем писаше вселеньский патриарх сице московскому патриарху Иосифу и царю Алексию Михайловичу, что Арсений есть еретик и в жидовство обрезан и вере християнской конечный враг и отступник, и во многих местех и градех веру християнскую исказил по своему еретическому умышлению, за каковыя вины Арсений и сослан был в Соловецкий монастырь и оттуда Никон самовольно и вывел таковаго зверя, подобна себе.

И тако Никон выеха из Москвы с царским двором и со многою прислугою великим караваном и направишася к Калязину, на пятый день остановишася в пятидесяти верстах от Москвы в вотчине боярина Боборыкина на возвышенном месте. И когда устанавливали шатры, Никон, царские сестры и Арсений Грек пошли осматривать окрестности. В одном месте Арсений, остановившись и рече восторженно: «Как сия местность напоминает Иерусалим: вот сия река (Истра) точно Иордан, вот те горы на запад — точно Фавор и Ермон, а вот ручей, текущий у подножия гор, подобен Кедрону, а та местность — аки долина Иоасафатова, а те древеса и местность подобны Гепсимании. Тут недостает токмо храма Воскресения и ето был бы вторый Иерусалим». Глагола царевна Татияна Никону: «Что помышляеши о сем месте?» Рече патриарх: «Аз давно имею намерение построити Новый Иерусалим и приискивал я местности на краю света, в Соловках. Подобной прекрасной местности нигде я не встречал. Буду просить государя царя, дабы дал мне соизволение и помощь на сооружение будущаго Новаго Иерусалима». Рече царевна Татияна патриарху: «Аще есть у тебе такое намерение, то и я дам помощь на сооружение храма и упрошу брата царя, он меня всегда слушает, надеюсь и в етом деле послушает». Рече патриарх: «Великая царевна, для меня всегда бывают твои речи законом, а мое желание и намерение есть неотлагательное, оно будет к возвеличению всего Российскаго государства, понеже все ныне восточные патриаршие престолы под нечестивою властию. А когда у нас будет Новый Иерусалим, тогда патриарший российский престол будет первый вселенский престол, а патриарх будет именоватися иерусалимским и первым судиею вселенским». На сии речи Арсений Грек рече: «Аминь, да будет тако», и громко прогорланиша с Никоном какую-то духовную песнь. И по сем поидоша в готовые шатры. И тако Никон с царским двором, переезжая с места на место несколько месяцев, а когда возвестиша царю, что в Москве мор прекратися, и тогда, по царскому указу, Никон со двором приеха в Москву. А по взятии Смоленска, приеха и царь в Москву в феврале месяце и сретоша его в Москве, яко победителя с великою честию, и царь возблагодари Никона за сохранение двора царева. Посем нача Никон часто беседовати с царем о своем намерении построити Новый Иерусалим, якобы к возвеличению всего Российскаго государства и его царскаго величества и патриаршаго престола. Такожде и царевна Татияна Михайловна нача часто просити брата царя, рече, яко патриарху на сие великое дело есть вдохновение свыше. И тако прельстиша тишайшаго государя и сотвориша его соизволююща и повелителя сему своеумышленному гордостному делу. И тако, дождашася весны, и отдает царь Алексий Михайлович свое повеление синклиту — князьям и боляром, и всем знатным людям, и всему населению Москвы, и приказывает и призывает их в назначенный день быти с ним на освящении места и начатии сооружения Новаго Иерусалима. Такожде и патриарх отдает свое приказание по всему духовенству быти на месте начатия постройки Новаго Иерусалима. И тако впредь до назначеннаго дня, инии же дня за два, инии за три, инии пешие, инии на конех, и тако многое множество народа всякаго чина и звания и пола, и сташа над рекою Истрою обширным станом. Егда же приеха царь с царицею, патриарх с духовенством, сретоша царя с крестным ходом, народное множество падает пред царем ниц, патриарх благословляет царя и целуется с ним. Рече патриарх царю: «Великий государь, да будет приход твой на сие место, где сподобит мя Господь Бог воздвигнуть обитель и храм Воскресения, великим знаменим. Цари российские вовеки будут посещать сей храм, и чтобы благодать Царя царствующих на них снизошла и спасала их от врагов. Я и все российское духовенство приветствуем и благословляем тебя, ныне грядем на место, идеже полагаем соорудити храм и обитель, помолимся Господу сил и освятим сие место и назовем его Новый Иерусалим».

И с сими словами Никон двинулся вперед с крестом, а за ним царь и народ, и запели: «Тебе Бога хвалим». Местность была прекрасная, всюду разставлены были шатры и между ими возвышались царский и патриарший шатры, готовились трапезы для царя, боляр, духовенства и всего народа. Отслужил Никон на реке Истре молебен, освятил воду, и набраша воды в сосуды, и патриарх поиде и нача окропляти все места, где назначил сооружения, а на том же месте, где намерен был заложить храм Воскресения, были уже выкопаны рвы и приготовлены камни. Остановился Никон на сем месте, нача служити другий молебен и водоосвящение, последи же сего царь положи в ров первый камень и гривну, то же сотвори и Никон и клирицы, запеша «Тебе Бога хвалим» и тропарь Кресту. Посем приложишася ко кресту, посем патриарх сняв святительское облачение, поведе к обе-денным столам. За обедом же царь обратися к Никону, рече: «Великий государь, святейший отец и богомолец наш, поведай нам, почему ты нарек место сие Новым Иерусалимом?» Нача Никон глаголати заранее приготовленыя речи на письме греком Арсением, сице рече: «Великому и благоверному государю моему и предстоящим боляром и окольничим и думным властям не безведомо да есть, яко церковь восточная и святый град Иерусалим в полону у турецкаго султана. Патриархи восточные: антиохийский, александрийский, иерусалимский и цареградский — все находятся в полону турском. Не может быть по етой вещи и церковной свободы — нашим путешествующим богомольцам ко гробу Господню чинят там всякия неправды. Вдохновил меня Святый Дух соорудить на сем месте храм Воскресения по образу и подобию храма иерусалимскаго, да имеют благочестивые верующие место безопаснаго поклонения, а святая восточная церковь со своими блаженными патриархами да имеют убежище и приют на случай турскаго гонения. Латинство тем сильно, что папа в Риме независим и един на Западе, а наша грековосточная церковь тем и слаба, что она разрознена на многая патриаршества. Молю Господа Сил, да соеденит Он в грядущем всю восточную церковь в сем Новом Иерусалиме. Без етого не может быть единения и всех славянских народов, указанных преподобным Нестором. Мы с тобой, великий государь, положили первый камень етому единению, ныне присоединятся к моему патриаршеству Киевская митрополия и епископство Галичское, и к твоему царству, но стонут еще под игом турок и немцев и ныне православные народы: болгаре, сербы, словенцы, моравы, герцеговинцы, босняки и черногорцы, — все они придут под твою, государь, высокую руку и под мое патриаршее ведение и благословение. Тогда и место сие будет, как пребывание их патриарха, сделается для них Новым Иерусалимом».

Сии речи патриарховы царю Алексию Михайловичю зело полюбилися, но боярам многим не полюбися. Егда же, скончаша трапезу, патриарх поведе царя и всех боляр, именитых людей, на место сооружения, и нача показовати, где и что будет сооружатися, царь остася всем доволен и тут же пожертвова на сооружение храма обители и содержание множество сел бывшаго Коломенскаго епископства, и весь сингклит, бояре и стольники, стали жертвовать, такожде купцы и именитые граждане, наклаша много сребра и злата и много отписаша вотчин и имений. Вскоре Никон со своим клевретом богоотступником Арсением заняшася построением. Хотя князья и боляре вси, в подражании царю, сделаша великия пожертвования, но быша зело недовольны Никоном, своеумышленном не благом построении. Тут же, после Никоновых речей и пожертвований, многие отделишася и говориша между собою: «Вишь куда наш Никон залетает, хочет сделаться всемирным и новым папою. Восточные патриаршества утвержены вселенским собором, а он, как папа, хочет утвердиться сам собою, — ето латынство, еретичество. Еще Белая и Малая Русь не наша, а он метнул уже в Галицыю, да и немцев и турецкаго султана полонил. Блажной он, а не блаженный». Рече боярин Стрешнев: «Ну уш и поп берендяй, Никита негодяй, задал нам таску, заставил нас раскошеливаться, и царя и боляр. Царь то нечего бы, а вот боляре то: — унеси ты мое горе, — словно полыни объелись. Князь Трубецкой какой скареда, и тот вотчину пожертвовал, а Одоевский, Урусов, Лыков, Ромодановский, Шереметев — какие все зделали большия пожертвования». «А ты что дал?» — прервал Стрешнева Алмаз. «Я, я — тяжело вздохнул Стрешнев — лучшую подмосковную вотчину отдал — кто ныне может Никону противное говорить? Чего он сегодня нагородил, а царь то и рот раскрыл и уши развесил, точно ему сам Иоан Златоустый с амвона глаголет. А Никон с чему подобно плетет, — патриархи де все ничего не стоят. А вот де папа, — тот и хорош, и умен, и сие де место будет новый Рим, и он де, Никон, будет новый папа».

И тако Никон, собра многие мастеры и множество рабочих, и навозиша множество строительных материалов, быстро начал созидати Новый Иерусалим. Егда же истощи многая сокровища на построение, приеха Никон к царю, требовати царской казны на окончание строения, царь посади Никона с собою за трапезу. По окончании трапезы нача Никон просити у царя сребра. Рече царь: «Подожди мало, ныне казна моя вся истощена на ведение ратнаго дела». Но Никон, не терпящий никаких противоречий, нача царю дерзостне глаголати, рече: «Аще не прикажеши, царю, дати ми нужное сребро, то аз отряхаю прах моих ног и даю слово никогда ни ясти в сей трапезной». И тако уехал Никон от царя, недовольный отказом, а царь остася недовольный дерзостию Никона. И поселися Никон жити при Новом Иерусалиме в поставленной им высокой башне, названной скитом. Некогда приезжает к Никону его советник из Чюдова монастыря, архиманрит Павел. Рече Павел Никону: «Над тобою, великий патриарх, царский родственник, боярин Стрешнев, в присудствии многих бояр, заставил свою собаку подражать: как патриарх молится треперстно, и как благословляет народ пятиперстно, и патриаршее благословение уподоблял песиему. Никон от гнева страшно воскипе, рече архимандриту: «Поезжай скоро в Москву и объяви, что заутра в Успеньском соборе будет соборне патриаршее служение, и сие возвестите царю и боляром». И на второй день царь с царицей и детьми, и вси боляре, и множество всякаго народу собрася в Успеньский собор. Тут же пришол и болярин Симион Стрешнев. Явися в собор и патриарх, но был он весьма бледен и суров. Началась служба, и на том месте, где провозглашается: «Изыдите, оглашении», патриарх вышел на амвон и нача глаголати негодование великое на боярина Стрешнева, и что он, по своей архипастырской обязанности, не может его оставить безнаказанным, и потому предает его проклятию. Когда патриарх изрек сии речи, протодиякон, выйдя посреди церкви, торжественно предал боярина Симиона Стрешнева проклятию, а любимец патриарха, князь Вяземский, подошел к Стрешневу и велел ему, как оглашенному, выйдти из церкви. После того служба нача продолжатся, царь и царица и вси боляре пришли в великое смущение, понеже злобный Никон, и самосудный и коварный, ни убояся ни царя, ни царицы, предал он проклятию роднаго брата царицы.

Царь на Никона зело остался гневен, а Никон нача гордитися, якобы никакой власти над собой он признавать ни будет. Но вскоре Никон услыша, яко боляре советуют царю удалить Никона с патриаршаго престола и царь сего не отрицает. Убояся сего Никон, просит Татияну Михайловну, царьевну, утолить царев гнев против его. Татияна же Михайловна призва к себе брата, царя, просит на Никона не гневатися. Рече царь: «Как же, сестрица, на него не гневатися, сделал он такое великое смущение самосудом, без моего совету, меня считает не во что, всему нашому царскому дому сделал он позор». Рече царевна: «Да как же, братец, коли дядюшка Семен делает над святейшим такую издевку, ставит его на одну доску со своей соба-кой». Рече царь: «Сестрица моя, Татияна Михайловна, нашего своевольнаго богомольца не один Стрешнев тако именует. Протопоп Аввакум в своих ко мне челобитнох именует его псом, и волком, и зверем, за пременение наших отеческих древних книг и уставов». Рече царевна: «Неужели ты, братец, сумневаешися в добрых намерениях нашего святейшаго?» Рече царь: «Скажу тебе, сестрица, правду: не токмо сумневаюся, но и зело сам себя осуждаю. Не следовало бы мне давать Никону такого своеволия на истребление всех древних уставов и на введение новых. Но он, не видя от мене никакого противоречия, и до сего времени стремится искоренять все древния обычаи. Едак он и меня, и весь мой дом скоро прокленет. Новой свой Иерусалим уже именует Новым Римом и хочет себя нарещи новым папою. Нужно, сестрица, пока время есть и пока злое его намерение не осуществится, и пока он не заберет в свои железныя руки и духовной и светской власти — тогда ему излишне будет существование дома Романовых. Посему тебе, сестрица, советую не делать поблажки Никону. А я имею твердое намерение ограничить своеволие патриарху». Но царевна, паде ниц пред брата, царя, со слезами прося простить Никона, но царь пойде из терема, остави сестру плачущу.

После сего Татияна Михайловна передала патриарху, хотя, быть может, и не все речи брата-царя Никону, но поведала негодование царево. И нача Никон умышляти, како бы примиритися с царем. И узна Никон, яко вскоре едет в Москву в гости царевичь грузинский Теймураз, и будет его чествовать царь, и необходимо царь должен будет пригласить, как патриарха, при царевиче за трапезу. И нача Никон приготовляти для встречи, и торжества приготовлятися, и в патриарших палатах в Успенском соборе рече своим приближенным Никон яко: «Стретим первие царевича в Успенском соборе, и, по совершении мною молебна, царь поведет царевича и меня за трапезу в царские палаты. А потом и я приглашу в свои патриаршия палаты царевича и царя, и представлю им свою трапезу». И мняше, яко «с царем улажу и примирюся, и сотворю по-прежнему послушна себе».

В то же время в царских палатах был иной совет. Царь призва к себе в полаты боярина Богдана Матвеевича Хитрово, рече: «Дня чрез два приедет к нам гость — грузинский царевич. И нужно учинить подобающую торжественную встречу, и я возлагаю сие, Богдан Матвеевич, на твое распоряжение. Но дело есть иное: патриарх готовится тоже ко встрече царевича и хочет его первее во Успеньский собор принять и ему там сказать своемышленную похвальную речь, а потом торжественно идти с царевичем в мои палаты. А у меня патриарх недавно отряхал прах от своих ног, не быти в моей столовой. Да пожалуй он при виде Стрешнева учинит и еще какую нелепость, и которая может быти ведома во многих государствах. А ты, Богдан Матвеевич, оборудуй так, чтобы наш строптивый богомолец остался в своем углу. От моей столовой он сам отказался, ну и пущай не лезет. Он осерчает, я знаю, да люди говорят: «На сердитых конях воду возят», ну и он повезет, а царской столовой ему не видать, да и новым папой не бывать». Рече Богдан: «Я, государь, слышал, что наш патриарх хочет учествовать царевича и хочет к своему титулу прибавить и «грузинский»». Рече царь: «Я знаю, у него губа не дура, что день, то титул. Но, кажется, мнения его разсыплются в прах и вместо мечтательнаго всемирнаго папы, быть ему простым мнихом Никоном. И ты, Богдан, встреть царевича пред Москвою, у краснаго крыльца встретит Борис Иванович Морозов и Илья Данилович Милославский, в сенях — Семен Лукич Стрешнев, а в передней — я. Так и запиши все в разряд. Царевич то едет не к патриарху на богомолие, а ко мне в гости, ну и ведите прямо ко мне в палаты». И тако отпусти болярина.

Наступи день встречи царевича: возвестиша Никону, что царевич приближается к Москве. Приказа Никон ударити збор во Успенский собор. И со всей Москвы стало съезжатися духовенство с певчими, вскоре прибыл туда и сам Никон со всем своим обширным двором. И облачился в свои драгоценныя ризы: златотканныя, убранныя драгоценными камениями, и весили шесть пудов; и надел свою митру и был во всем облачении величествен, и горд, и тщеславен. И возвестиша Никону, яко приближается царевич. И Никон со всем духовенством, предшествуемый архидияконом, с крестом идет в церковную паперть, чтобы встретить там царевича. Площадь была залита народом. И видит Никон, что царевича поезд, направляемый болярами, едет прямо к царским палатам, и не сворачивает к собору. Никон посылает князя Вяземскаго направить поезд к Успенскому собору. Князь стремится наперерез и начинает едущих [направлять] к собору. Стрешнев к Хитрово: «Бей его и опозорь, он и дядю моего вывел из церкви». Хитрово имел в руках палицу для очищения народа, поднял ее и ударил князя. «Не дерись, Богдан, я послан патриархом, ведите царевича в церковь». Рече Богдан: «Ек чванишъся, патриарший человек, да я тебя — прочь!». С етими словами он ударил князя палкой по лбу. И с окровавлен-ным лицом князь побежал обратно в собор. Никон понял свое уничижение, разоблачился, распусти духовенство и уеха в свою палату, и, по горячности своей, немедля написал царю жалобу, посла с одним из своих боляр. Царь отвечал, обещая учинить сыск и обещая с ним видетися лично.

И так Никон прождал много недель, — царь к нему не являлся и к себе его не приглашал. И никакого сыску царь не учинил, и болярин Хитрово, прибивший Никонова слугу, всегда находится первый у царя. И так Никон дожидается праздника Божия Матери 10 июля — Казанской Пресвятей Богородице, где царь непременно должен быть, и он, патриарх, будет в Казанском соборе служить, и пойдет с царем крестным ходом, и тогда учинит с ним примирение: Но и тут мечты Никона не сбылись. Царь в собор и участвовать в крестном ходе не приехал, а патриарх, по древнему обычаю, должен был идти к царю с поздравлением. Но Никон, по своей гордости, етого не сделал, и тем древний обычай нарушил, и тем царя прогневил. И царь созва к себе боляр, предложил им вопрос: как унять строптивость Никона, чтобы он не именовался и не писался великим государем. «Я ему ето наименование давал только на время, когда я находился на ратном деле, и ему бы тогда именоватися тако во отсутствии моем, а он и доныне тако пишется в своих бумагах и меня не слушает». И разсудиша послати к патриарху в полаты князя Юрия Ромодановскаго с царским повелением, чтобы впредь патриарху не именоватися и не писатися великим государем. И тако явися к Никону Ромодановский и объяви сие повеление царево. И Никон ето приказание услыша, затрепетал от гнева: «Да разве я тако именуюсь не с соизволения царева?» Прервал его князь: «Соизволение то на время, а не навсегда, государь у нас один — царь Алексей Михайлович. А ты впредь не пишись и не гневи царя». С етими словами князь удалился. По удалении князя, Никон громко зашумел: «Он воспрещает мне именоватися государем, то пущай он меня етим и не почитает, но как патриарха он меня должен почитать. К тому же, я патриарх не токмо Великия, но и Малыя и Белыя Руси, а ети страны, пока нет мира, еще считаются за Польской короной. Могу я отказаться от Московскаго патриаршества, но я останусь патриархом малоруссов и белоруссов. Пойду в собор и сложу с себя Московское патриаршество».

И с великим негодованием за свое унижение и за обиды, пойде в собор служити обедню 10 июля, в день Принесения ризы Господни в Москву. Нача служити, и после причащения повелел ключарю из церкви никого не выпущать, будет де народу патриаршее поучение. Пропели «Буди имя Господне», вышел патриарх на амвон во всем облачении, нача глаголати взволнованным гласом: «Ленив я был вас учить и от лени я окрастовел, и вы все от меня окрастовели. За исправление мною икон по греческим обрасцам, называли вы меня иконоборцем, за исправление и препечатание мною книг, — называли вы меня еретиком. Я вам делал поучение, что я исправляю по совету вселенских патриархов, а вы, в окаменении сердец своих, хотели меня камением побить. И все сие делается ради моих грехов. От сего времени я вам не патриарх, если же помыслю быть патриархом, то буду я анафема». И нача снимати с себя святительския ризы, надел мнишеское платие.

Между сим государю донесли, что патриарх изрек на себя анафему и удаляется с престола патриаршаго. Посылает царь в собор князя Алексея Трубецкаго, рече: «Иди, скажи Никону, почему он оставляет престол, никем ни гоним?» Трубецкой спешит в собор, просит благословения патриаршаго. «Прошло мое благословение — сказал Никон — не достоин я быть в патриархах». Рече Трубецкий: «Царь тебя не гонит и ты объясни царю, почему оставляешь престол?» Подавая Никон малое письмецо: «Отнеси, князь, сие государю и проси царское величество дать мне келию». Князь удалился, передал царю письмо и речь Никона. Но царь письма Никонова не принял, говоря: «Отнесите, княже, письмо обратно Никону и скажи от моего имени, чтобы патриаршества не оставлял», что князь и передал Никону. Никон злобно сказал: «Царь и писма моего не хочет читать, и я своего слова не переменю, да и давно у меня есть обещание патриархом не быть». Сказал сие Никон, поклонился болярину и вышел из церкви, пойде пеш, понеже народ ехати не пусти. Но Спаские ворота оказались запертыми и Никон сел в углублении ворот, но ворота скоро приказано было отпереть и пропустить Никона, и пойде Никон на свое Новоиерусалимское подворие, и тщетно там ожидая от царя какого либо сожаления и известия. Но увы, никто об нем не сожалел и никто ему ничего не писал. И в великом смущении и негодовании поехал в свой Новый Иерусалим.

На третий день после отъезда Никона, царь послал к нему боярина Трубецкаго, который спросил Никона, почему он так скоро покинул Москву без совету государя и не подав ему благословения и его семейству, никого не оставил вместо себя блюсти патриарший престол? Рече Никон с кротостию: «Скажи великому государю, царице и детем царевым, чтобы меня простили, и я им мое благословение посылаю и их прощаю, и кто будет патриархом, того благословляю. А поехал я скоро из Москвы — постигла меня болезнь. А впредь я патриархом быть не хочу, а если захочу, то буду я анафема». Спустя несколко дней приказал царь арестовать все оставше в патриарших палатах Никоново имение и все бумаги Никона; найдены были и письма к Никону царя, и царевен, и царицы. Все ценныя и все отписанныя вотчины Новому Иерусалиму государь приказал отписать в государеву казну, и приказал быть у Новаго Иерусалима страже и некого с Москвы не пущать.

По удалении Никона, царь приказал блюсти патриарший престол крутицкому митрополиту Питириму, на место патриарха хождение на осляти во образ вшествия Христа во Иерусалим. Никон, услыша ето, написал царю укорительное письмо, что кроме патриарха никто не может делать вхождения на осляти. Поетому царь и боляре послали к Никону думнаго дворянина Елизарова и дьяка Алмаза, чтобы возбранить Никону, как своевольно с клятвою отказавшемуся от патриаршества, впредь не вступатися ни в какия распоряжения и ничего не писать и не судити. По приезде к Никону, Елизаров нача ему выговаривати: «Ты, де, отказался от патриаршества и писать тебе о крутицком митрополите не довелось». Рече Никон: «Престол я оставил волей, но имени патриаршескаго я не отрицал, а только не хочу называтися Московским патриархом». Рече Елизаров: «Впредь ты царю никаких распоряжений не пиши, — ты патриаршество оставил». С гневом Никон рече: «Я оставил свою паству, а попечение об истинне не оставил, и впредь о исправлении духовных дел молчать не буду». Сими словами закончил Никон с посланными беседу.

Елизаров и дьяк Алъмаз объявиша царю и боляром, что у Никона мнение такое, что хотя будет и новый патриарх избран, и тогда Никон оставляет за собой право высшаго наблюдения [за] церковию и молчать не хочет. Чрез сие и усоветоваша царь и боляре лишить Никона архиерейскаго сана. Но исполнение сего намерения осуществится вскоре не могло по случаю ратнаго дела. В 1660 году в Малоросии князя Алексея Никитича Трубецкаго крымский хан Калга и малороссийский гетман Выговский разбили наголову. Полегло при реке Сосновке нашего воинства около тридцати тысящь, и хан с гетманом грозили Москве. А как Никон ранее возвещал, что он оставляет только Московское патриаршество и он остается патриархом Малоросии и Белорусии, поетому царь и боляре его весьма подозревали, чтоб не уехал он тайно в Малоросию и не утвердил бы там своего новаго патриаршества или папскаго престола, или же не сделал бы сношения с Выговским, чтобы взять Новый Иерусалим и его, под видом пленника, увести в Малоросию, и окончательно Никон смутит рускую церковь. Поетому царь и боляре послали к Никону болярина единаго с вежливым предложением: просят его на совет, не пожелает ли он возвратитися на патриарший престол, или избрать вместо себя кого в приемники. У Никона вспыхнула прежняя гордость и возобновились мечты примириться с царем и быть снова патриархом России. Никон, радостный, наскоре собрался и поехал в Москву. Приехал на свое Новоиерусалимское подворие, но царица и царевны стали зело докучать царю, чтобы принял царь Никона в полаты, и где бы они получили от него благословение. Царь нехотя, но согласился принять Никона в свои палаты. Послали к Никону дьяка Алмаза сказать, яко бы царь приглашает патриарха в свои палаты. Приеха Никон к царю, где ожидали его царица и царевны. Прежний гордый Никон был кроток и обходителен и ласков, преподал всему царскому дому благословение и сказал, что он неусыпно молился за весь царский дом в Новом Иерусалиме. Но мечты Никона не сбылись. Царь не предлагал Никону ехать в патриаршия палаты и оставаться патриархом. Беседа кончилась и патриарху предложили пребывать пока в Новоиерусалимском подвории, куда и съвезли.

Писал Никон царю, [просил] прислать ему святительское облачение, но на ето ему ничего не ответили. И, чтобы Никон не делал в народе крамолы, царь дал приказ отправить Никона в его Крестный монастырь на Белое море и держать под стражей, куда и съвезоша Никона.

По прошествии же неколико времени, когда крымский хан удалился из России, было Никону разрешено возвратиться в свой Новый Иерусалим, и Никон узнает, что царь и боярская дума изыскивают средств, како бы Никона лишить патриаршаго сана. А когда же Никон, по своей гордости, не стал покорятися государю и в горячности отрекся от патриаршаго престола и уехал в Новый Иерусалим, и когда в патриарших палатах имение Никоново и дарственные земли Новому Иерусалиму были отписаны в государеву казну, тогда он, Никон, по совету с Татияной Михайловной, пронырливую свою жену инокиню Наталию, даша ей довольно злата, послаша в Малоросию и Белорусию, склонять вельмож и духовенство на учреждение в Киеве новаго патриаршества. И инокиня Наталия уехала тогда в Малоросию, и в течении етого времени хитрая сия жена имела все свое старание и домогательства к принятию Никона, жила у гетмана Богдана Хмельницкаго и сумела своею пронырливою ловкостию уговорить гетмана и все панство и духовенство к принятию Никона патриарха и к возведению его на Киевский патриарший престол.

И все время инокиня Наталия жила у гетмана Хмельницкаго, который при ней и помер. А теперь приехала от Юрья Хмельницкаго с тайными словами и с тайными послами, увести Никона тайно из Новаго Иерусалима. Явилась она к Никону и объявила ему, что вся Малоросия ждет Никона и примет с великою честию как патриарха, и даст ему в руки все распоряжения страною. Хотя Никон с нетерпением сего ожидал, но несколько призадумался, сказал: «Нужно посоветоваться с царевною Татияной Михайловной». Наталия сказала: «Я сейчас к царевне еду и, надеюсь, что она с нами согласна будет бежать в прекрасную Малоросию». Обрадованный Никон поцеловал свою жену, сказал: «Поезжай, моя сотрудница, скорея, и какой будет совет царевны, мне немедленно поведайте».

И сия хитрая жена наскоро приехала в Москву, явилась прямо в терем к царевне Татияне Михайловне. Та несказанно ей обрадовалась и упрекнула ея, что долго не шлет вести, и сказала про московские дела, что царь и боярская дума решили Никона низложить, а потом куда-нибудь сослать в заточении, и спросила, какого мнения Малоросия об Никоне? Наталия сказала, что вся Малоросия Никона ждет — не дождется, и примет его с великою честию, как великаго патриарха, и желает провозгласить его новым папою. На днях едет сюда из Конотопа семь казаков на добрых конех, и у них есть охранные листы. Приедут они на етих днях в Новый Иерусалим под видом поступить в монастырь, и Никона, под видом казака, верхом умчат в Малоросию. Только бы ето скрыть хотя дня на три от царя и бояр, чтобы не догнали Никона. Татияна Михайловна сему вельми обрадовалась и спросила у Наталии, как Никон принял ето известие? Наталия сказала, что Никон решиться на ето не может без твоего, великая царевна, соизволения. Царевна вскочила с места, сказала: «Без моего! Я, я сей же час еду к Никону!» Инокиня сказала: «Великая царевна, как ты выедешь, тебя могут заметить и, сохрани Боже, если узнают, что ты поехала в Новый Иерусалим». Царевна сказала: «Я сама знаю, что за мной и Никоном много глаз, но и я умею себя хранить».

«Есть у меня, хранится, не одно одеяние мнишеское черное монастырских послушниц. Я, вместе со своей верной слугою, оденимся во мнишеское одеяние и прикроем часть своих лиц, и тако выедем, никто нас не заметит. А ты, мать Наталия, останься в моих палатах, а кто ко мне придет, ты всем скажешь, что я нахожусь нездорова и принимать никого не хочу». «Нет, царевна, сказала Наталия, я тебя одной не пущу, а я с тобой поеду кучером. Там тоже есть стража. Никон сказал: «Ежели царевна поедет, то ехали бы вместе». И Никон показал мне тайные пути, где можем проидти ночью, никем не замечены». (Царевна отворотилась от Наталии и сказала: «Ети тайные пути мне, матушка, тоже знакомы»). Потом сказала царевна: «Ето будет и лучше. Едем вместе». И царевна сделала распоряжение с прислугою, и вскоре из терема выходили две инокини никем не уз-наваемы, а потом уже ехали на могучих конех, и чрез несколько часов спутницы были подле Новаго Иерусалима. Время было полночь, Наталия остановила лошадей, разсказала царевне, якобы незнаемую ускую дорожицу, велела идти прямо под Мамврийский дуб, а сама осталася с конеми. Приходит царевна к дубу, видит в темноте ночи сидящаго великаго человека.

Сидя Никон под дубом, и видит приближающегося к нему человека, и узнает прекрасную царевну Татияну Михайловну в черном мнишеском платии. Встает и берет в объятия царевну, говорит: «Жаль тебя, прекрасная царевна, как бы не узнали твоего отъезда? Кругом за мной следят шиши и сыщики». «Не безпокойся, святейший, сестры мои скроют мой отъезд, я приехала сюда с мамой Натей, она осталась у коней, мы по дороге сказывались, что едем Богу молитися в Макарьевский монастырь». И седше на беседу под дубом.

Царевна говорит: «Я слышала от мамы Нати, что тебя в Киев приглашают в патриархи, я приехала тебя просить: беги туда скорея, а то здесь тебя собором низложат, а потом сошлют в заточение, а то и пытки зададут. А там, в Киеве, ты будешь в почете и в могуществе, да и друзья твои приедут туда». — «А кто же последует за изгнанником беглецом?» — сказал Никон. — «Кто? А мама Натя и я?» — сказала царевна. — «Да как же это?» — «А так, убегу и убегу, и след простынет. Ни одна застава ни задержит меня — оденусь в мужскую одежду и проберусь». — «Великая царевна, что гово-ришь: ты, сестра царя, самодержца, и последуешь за мной, опозоренным беглецом?» Рече царевна: «Поезжай не медля в Киев, там ты будешь в могуществе и славе, и будут трепетать от тебя все твои враги, да и царь жестоко спокается. Умоляю тебя, не медли, бежи». Никон обнял царевну и поцеловал, сказал: «Еду, еду, царевна прекрасная, перестань плакать, выеду в завтря ночью, ныне ночи темныя». Рече царевна: «Так ты, святейший, даешь мне верное слово, что поедешь?». — «Даю, даю — сказал Никон — а ты, царевна, приедешь туда?» — «От меня слова нечего брать, я найду тебя хотя на краю света, лишь бы тебе благополучно удалось уехать в Киев».

И тако царевна и Никон в надежде расташася, и царевну мама Натя проводила в Москву — так царевна звала иноку Наталию. Назавтра Никон объявил своим домочадцам в великой тайне, что в следующую ночь он выедет в путь с ними на седми казацких лошадях верхами, и чтобы монастырской братии сие не было известно. А поедете со мной Ольшевский, Денисов, Кузьма Кузнец и Михайло. А жидам и слесарю не поведайте. А коней у нас казацких семь, а нас шестеро, то на седьмую положим вьюк с моими одеждами». Дождались ночи, Никон збросил с себя подрясник и рясу, волосы на голове подвязал, надел большую казачью шапку и все казачье платье, зделался неузнаваемым, казачьим атаманом. Лошадей поодиночке вывели за ограду и сами бережно вышли, сели на коней и помчались. Впереди поехал сам Никон. На другой день встали два жида: Гершко и Моршко. «Заспались сегодня все» — сказал Гершко. «Какое заспались» — усмехнулся Моршко — они все тю-тю. Проснулся я ночью и вижу: вышел и сам патриарх, как разбойник, в казачьем одеянии, сабля и пистолет у пояса, и сам шестой — все казаками». «Ой, вей мир!» — завопил Гершко — получал я по десять карбованцев в месяц — я был шишом за патриархом, а его проспал, и не знаю, куда уехал?». — «Што штану робить, и я был тоже шишом у архимадрита Павла, поедим шкорея, возвестим в Москве великому государю, что Никон тю-тю». И скоро поехаша жидове и возвестиша царю, что Никон тайно выехал на казацких конех, в казацкой одежде и вооружен. Царь приказал жидам молчать и ехать обратно, а сам послал за окольничим боярином Богданом и приказал ему немедленно отправиться со стрельцами в погоню за Никоном, да и еще двум боляром приказал ехать, и всем по разным путям. И Богдан скоро пал на следы Никона и взял его в одной деревне на ночлеге, осадил стрельцами дом. И Никон просил боярина пустить его до Киева, но боярин, по указу государеву, привез Никона обратно в Новый Иерусалим и усилили над ним стражу.

И Никон окончательно на царя и на боляр разсвирепел за то, что отнял царь жалованныя от Иерусалима вотчины, стал в своем Иерусалиме на ектениях вместо молитвы за царя, читать следующая слова из псалмов Давыда сице: «Да будут дние его малы, да будут сынове его сиры и жена его вдова», и «Приложит Господь зло славным земли» — что донесено было царю. И царь собрал собор — духовенство и боляр — и решили послать к Ни-кону Газскаго митрополита Паисия Лигарида, грека, Иоасафа архимандрита, князя Одоевскаго, Стрешнева и Алмаза Иванова — сыскать сие дело и допросить самого Никона. Послы явились к Никону, но Никон митрополита Паисия обозвал вором, нехристью и смутительной собакой, и прочих всех обозвал жидами, яко бы пришедшими на Христа. А на допросах монастырской братии — которые показали, что Никон говорил тако на ектениях, а другие, — любители Никона — скрыли. И послы остались ночевать в гостинном дворе для допроса назавтра остальной братии.

Никон убояся, яко его возмут пот стражу, собрал своих домочадцев и объявил, что назавтрея никого от послов к патриарху в покои не впускать, а кто придет или спросит, говорить всем, что патриарх болен. И Никон ночью, взя с собой двух своих слуг — поляка Ольшевскаго и немца Далматова, мужественных, и все оделись в крестьянское платие, и тайно ночью вышли из монастыря. Никон и еще возымел немерение бежать в Киев. Вся взяша с собою, скрыша под одежды, мечи и пистолеты. Следившие за Никоном узнали тоя же ночи, еще до свету — еврей Морошко прибежал в гостинную, разбудил послов, заревел князю Одоевскому: «Патриарх тю-тю, бежав». Одоевский, Стрешнев, Алмаз в однех рубахах, святители в однех подрясниках побежали к скиту — там никого не было. Стали допрашивать всех в монастыре — и никто не знает.

Тогда сказал князь Одоевский к Стрешневу: «Возми стрельцов и поезжай на Киевский путь, а мы с Алмазом и со стрельцами поедем на Смоленский, нужно догнать беглеца». И тут же поехали. Стрешнев въехал в село в 15-ти верстах, принадлежащее боярину Сытину, и тут же узнал, что Никон скрывается в одном доме. Стрешнев остановился у боярина Сытина. Никона не решился взять днем, понеже было стрельцов при нем мало, и бояся, что Никон кликнет поселян и сельчане не востали бы за Никона, а решился взять Никона на пути, когда выйдет из села. И поставил тайную стражу к тому дому, где скрылся Никон. Наступала следующая ночь: Никон со спутниками вышел и отправился в путь. Стража объявила Стрешневу и он поехал сзади, скрываясь от Никона. Когда на довольном разстоянии от села Стрешнев стал нагонять Никона, что Никон заметил, и бросился с товарищами в сторону с дороги. Стрешнев скричал: «Стой, не уйдешь», и тут же налетели на них стрельцы. Товарищи Никона вооружились мечами, Ольшевский кричит: «Не подъезжайте близко, всех изрублю, альбо то можно: за патриархом погоня?» Стрешнев сказал Никону: «Я по указу государеву». — «Лжешь, щенок, не может быть никакого указу». У Стрешнева был тот указ, с которым ездил в первую погоню за Никоном, и подал тот указ. Никон посмотрел, и закричал: «Покоя мне не дают, да вы все хуже жидов, хуже Иродоваго гонения, там Христа гонели из града в град, но не преследовали. Хочу уйдти от зла, вы меня измаяли, хочу уйдти в Киев, оставил вам все, уношу одно свое грешное тело, и того вам жаль. Отпустите меня из вашего смрада и вашего зла, я с вами обратно не поеду». Стрешнев сказал: «Если не послушаешся, по указу возьму силою». «Убью!» — кричал Ольшевский. Но Никон своим слугам запретил действовать оружием. Стрешневу сказал: «Поглядим, как у тебя станет дерзновения брать силою патриарха». Стрешнев скричал стрельцам: «Бери, бери!» Стрельцы схватили Никона, потащили и посадили в коляску, и Стрешнев хотел к нему сесть. Но Никон скричал: «Не смей к патриарху садится, выброшу как щенка». Также и никоновых слуг взяли и привезли обратно в Новый Иерусалим. Одоевский и Алмаз узнали о поимке Никона, вернулись в Новый Иерусалим. И послы остались на неколико дней. В воскресный день Никон служил в приделех Распятия Христова, читал Кресту Евангелие, где говорится: «Ирод и Пилат явишася в суд и быша архиереи Анна и Каиафа». И Никон толковал сие событие народу и применял его к своим гонениям, рече: «Есть и на меня такие же мучители — Ирод и Пилат, Анна и Каиафа». А при отъезде послов, Никон сказал: «Вы желаете вселенскаго собора, я етого не боюсь, а на соборе я не только вас, но и самого государя оточту от християнства, уже у меня и грамота приготовлена». На ето послы сказали: «Ты сам еретик, почему ты прислал Паисию выписку из Сардийскаго собора, где похваляется папа?» Рече Никон: «Почему папу за добраго и не почитать? Там верховные апостолы Петр и Павел, а папа ихней слуга».— «Но ведь папу на соборах проклинаем» — сказали послы. Рече Никон: «Мало ли кто кого не за правду проклинает?» Затем спросили Никона послы: «Зачем ты ввел в мир великий соблазн и церковное смущение? Напечатал ты три Служебника в разные времена, и во всех трех великия несогласия, чем окончательно развратил и смутил всю церковь?» Никон сказал: «Я переменял не сам собой, а по свидетельству вселеньских патриархов». Затем послы уехали в Москву, передали все случившееся при них государю, и царь окончательно решился призвать вселенских патриархов и низложить гор-деца, лишить святительскаго сана. И тогда же посла царь челобитную восточным патриархом, прося их прибыти в Москву для весьма нужных дел.

Спустя после сего несколько времени, в ночь на 18 декабря, во время утрени, подъехало к Московской заставе несколько саней. «Кто едет?» — спросили сторожа. «Власти Савинскаго монастыря» — был ответ, и едущие направились в Кремль. В Успенском соборе шла заутреня, служил ростовский митрополит Иона, читалась кафизьма. Отворяется дверь собора, входит толпа мнихов, за ними несут крест, а за крестом идет гордо патриарх. «Перестань читать» — повелительно произънес Никон к чтецу поддиякону. Никоновы мнихи запели: «Исполаети деспота» и «Достойно есть». Подозвал Никон к себе под благословение митрополита, а за ним пошли все духовенство. «Поди, — сказал Никон митрополиту, — возвести великому государю о моем приезде». Митрополит пошел с ключарем Иовом, они нашли царя у заутрени в церкви святой Евдокии. «В соборную церковь приехал патриарх Никон и стал на патриаршем месте и послал меня возвестити тебе, царю» — сказал Иона. Царь отправился во дворец и наскоре приказал собратися боляром и духовным лицам. Было еще до разсвета, все наскоро собрались и недоумевали, что с Никоном делать. Царь велел болярам идти в собор и сказать Никону, чтобы немедленно ехал обратно в Новый Иерусалим. Бояре пошли в собор, сказали Никону: «Ты оставил патриарший престол самовольно, с клятвою обещался впредь патриархом не быть, уехал жить в монастырь, и об етом у государя написано ко вселенским патриархом. А ты теперь для чего в Москву приехал, и в соборную церковь вошел без совета освященнаго собора? Поиди обратно в монас-тырь, ето тебе государев указ». Рече Никон: «Сшел я с престола никем не гоним, а ныне я пришол обратно для того, чтобы учинить мир. И суда вселенских патриархов я не бегаю». И тут Никон передал боярам письмо: «Отнесите сей час государю письмо». Послали государю, и от государя возвратилось с ответом и объявили Никону, что великий государь приказал нам тебе объявить прежнее, чтобы ты шел назад в Новый Иерусалим, и письмо твое взял. Рече Никон: «Не пойду без ответу на письмо». Между тем, государь разскрыл письмо Никона и дал дьяку Алмазу читать. Читает письмо: «Слыша молву великую о патриаршем престоле: одни так, другие иначе, каждый что хочет говорит. Слыша ето, удалился я 14 ноября в пустыню вне монастыря на молитву и пост, дабы известил Господь Бог, чему подобает быти. Молился я довольно Господу Богу со слезами, и не было мне извещения» («Еще бы такому крамольнику от Господа изъвещение, с ума он спятил» — сказал Паисий). «Читай, очень любознательно» — сказал царь. Читает: «С 13 декабря уязвился я любовию Божиею больше прежняго, приложил молитву к молитве, слезы к слезам, бдение ко бдению, пост к посту, и постился даже до 13 дней: не ел, не пил и не спал, лежал на бедрах и, утомившись, сидел с час в сутки. Однажды, севши, сведен я был в самый малый сон, и вижу: стою в Успеньском соборе, свет сияет большой, но из живых людей нет никого, стоят одни усопшие святители и священники по сторонам, где гробы митрополичьи и патриаршие. Вот один святолепый муж обходит всех других с хартиею и киноварницею в руках, и все подписываются. И я спросил у него, что они такое подписывают? Тот отвечал: «О твоем пришествии на святительский престол». Я спросил пакы: «А ты подписался». И он отвещал: «Подписахся». И показал мне свою подпись: «Смиренный Иона, Божиею милостию митрополит». Я пошел на свое место и вижу: на нем стоят святители. Я испугался, но Иона сказал мне: «Не ужасайся, брате, такова воля Божия, взыди на престол свой и паси словесныя Христовы овцы». Ей, ей, такое мне видение было, Господь свидетель о сем. Обретаюсь днесь в Соборной церкви святыя Богородицы, и, исповедая вашему царскому величеству, понеже отхождения своего вину исполнив, что задумал, то и сотворих. И ныне пришед видети пресветлое твое лице и поклонитеся пресвятой славе царствия твоего, взявши причину от святаго Евангелия, где написано: «Вы — рече — взыдите в праздник сей, яко время мое исполнися. Егда же взыдоша братия его в праздник, тогда и сам взыде, не яве, но яко отай». И паки ино писание, рече Павел к Варнаве: «Возвращьшеся, посетил братию нашу во всех градех, в них же возвестихом слово Божие». Яко суть такожде и мы пришли, како суть у вас, государей, и у всех сущих в царствующем граде Москве и во всех градех. Приидох аз в кротости и смирении, — хощеши ли самого Христа прияти? Аз твоему царствию явлю, како Господу свидетельствующу: «Приемляй вас — Мене приемлет, и слушаяй вас — Мене слушает». Во имя Господне приими мя и дому отверзи двери, да мзда твоя не умалится. Сие написах аз твоему царскому величеству не от себя что либо, не корчемствовах словом Божиим, но от чистоты, яко от Бога, и ни от прелести дияволи, ниже лестию, но яко предвидящим сердца наша. Аминь».

«Чистой корчемник, святоша, наглец, сравнил себя со Христом, да его казнить за ето» — со всех сторон послышались разные голоса. Царь недоумевал, что с крамольником сотворить. Решили послать к Никону митрополита Павла, объявить Никону, чтобы немедленно выезжал из собора в свой Новый Иерусалим. Павел, придя, рече Никону: «Письмо твое царю донесено, царь и боляре письмо твое слушали, а ты, патриарх, немедля поезжай в твой Новый Иерусалим». Никон ни слова ни сказал, взял посох Петра митрополита и пошел к дверям. «Оставь посох!» — крикнули ему бояре. «Отнимите силою» — отвечал злобно Никон и вышел из церкви. Стал садиться в сани, потряхивая ногами, говоря громко: «Иде же аще не приемлют вас, изходя из града того прах, прилипший к ногам вашим, отрясите». — «Мы прах подметем» — крикнул боярин Матвеев. Время еще до разсвета утром и ярко была видна комета с хвостом. Никон указал на комету, сказал: «Да разметет вас всех Господь сею метлою, иже явися на дни многи». И сани помчали лжепророка, и стрельцы поехали за ним для надзора. И водвориша Никона паки в его Иерусалим, когда получено было в Москве, что восточнии патриархи, по прозьбе царя, уже на пути в Росию и едут по делу для производства суда над Никоном.

А так как многие ревнители по древнем благочестии стали открыто говорить, что Никона нужно низложить за истребление древняго благочестия, но как оказалось, что все уже российское духовенство давно приняло новое никоновское учение, и многие из высшаго духовенства разставлены на духовное правление не за добродетельное и воздержное житие, а за любимое принятие Никоновых книг и новых обычаев. А Никон же на деле обвиняется царем и болярством не за введение еретических обычаев и за уничтожение старых книг и нововводных ересей, а за интриги с царем, и за неподобныя сношения с царским семейством, и за самолюбивую гордость. Поетому царь и духовенство стали толковать, как поступить со мнимыми раскольниками. Царь призвал некоторых боляр и духовных, рече: «Раскольники требуют низложения Никона за введение ересей, вот предстоит вопрос: вернуться ли к старопечатным книгам и всем древним церковным порядкам? Десять лет тому назат собор решил, что никоновския книги есть настоящия, и книга Скрижаль, написанная Никоном, тоже настоящая, потому что она составлена во обличение российскаго староверства, и мы все тогда к етому были согласны и подписались. Да и книги все дониконовския печатныя и письменныя тогда же были сожжены и пепел их тогда развеян, и все по тогдашнему нашему согласию. Поетому и думать нечего о старых книгах. А потому, до низложения Никона, нам необходимо унять староверов, дабы оне после не завопили, что Никон низложен по ихнему, за ереси. И вас прошу, духовные пастыри, соберитеся без моей и болярской власти и осудите раскольников за непокорение церкви. Знаите сами, если нам вернуться к старым книгам и законам, то все мы будем опорочены и осмеяны, и все мы по древним законам будем подлежать низложению. Сами обдумайте, может быть расколоучители и правы, тогда все мы куда годимся?».

И вот, по приказанию государя, съехалось духовеньство, собрался собор. На соборе были поставлены следующия вопросы: 1. Вопрос: Признавать ли православными патриархов греческих, несмотря на то, что они живут под властию султана турецкаго? И етот вопрос скоро решили и признали патриархов православными, да нельзя и не признать, потому что патриархи едут по требованию, судить русскую путаницу. 2. Вопрос: Признавать ли православными греческия книги, по которым Никон исправлял российския? И утвердительно признали, да не признать им было и нельзя, потому что они же сами подписались, сожгли святыя книги, за то и саны получили. 3. Вопрос: Признавать ли православным Московский собор 1654 года, осудивший старые книги сожегчи, и новые ввести, и все новые законы принять? И тогда страдалец протопоп Аввакум явился на собор и выступил на среду собора со святою древнею книгою, и обличил суемудренный собор, задал вопрос лицемерным судиям: признают ли они всех российских святых угодников и чудотворцев от князя Владимира, и до отступника Никона спасшихся и нетленными телесами просиявших? Етим вопросом как громом поразил весь еретичествующих сонм, но ниже уцеломудри пришедших на попрание истинны. И сбысться на нем Соломони премудрости изречение: «Обличи премудраго и премудрее будет, не обличай злых, да не возненавидят тебе, и обличение нечестиваго — мозолие ему». И тако святый страстотерпец Аввакум великую мозоль прият: воспретиша Аввакуму святыя книги чести на соборе и осудиша всех непокорившихся нечестию Никонову: лишить священных санов, и остригчи им брады, и сослать в заточение, а за двуперстное знамение — отсечение правых рук, а за обличение Никониянских ересей — отрезания языков, и прочия измыслиша небывалыя казни.

И, между тем, услышаша, что восточнии патриархи находятся в пути и приближаются к Москве. И исполнися пророкованный 1666 год. И вызванные на суждение кореня горести любоначальнаго возмутителя Никона патриарха еллинстии патриархи: Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, при встрече [с] российским государем Алексеем Михайловичем, приветствованы такими государевыми речами: «Вас, благочестне, яко самих святых верховных апостол приемлем, любезне, яко анггелов Божиих объемлем». «О святая и пречистая двоице, что вас наречем? Херувимы ли, яко на вас почил есть Христос, серафимы ли, яко непрестанно прославляете его?» Сия то двоица, с сущими с ними со служебниками, восприятая за верховных апостолов, уверованная за анггелов Божиих, были действующими органами собора и судьбы святонаследственнаго православия. Они осу-ществляли главеньство, были душею собора 1666 года, происходившаго в неколицех заседаниях до законодательнаго приговора 13 маия 1666 года, запечатлевшаго пределы новопреданнии с осуждением всех последователей древняго благочестия.

К преждереченному возвратимся. Егда царь и боляре встретиша прибывших патриархов и назначиша время суда над Никоном, послаша за ним киевскаго блюстителя митрополичьей кафедры, епископа Мефодия и двух архимандритов, которые объявили Никону, что он должен идти на собор смиренным обычаем, то есть царь и боляре желают, чтобы ты явился на собор не как патриарх, а как простой мних. Но Никон сие принял с презрением и посланным ответствовал, что он унизить своего сана не желает, и сказал, что ето будет в посрамление российской церкви пред греческими не-вольниками султана.

И тако собрашася в столовой палате при церкви Благовещения в Кремле. Царь и восточнии патриарси сели на свои места, такожде и вси свидетели по делам Никона — бояре, окольничии, думные дьяки — седоша на свои места. Егда же приведоша патриарха Никона в полату, и не видя Никон себе седалища, зело оскорбися, и небрежно и гордо поклонися восточным патриархом и царю. Рече Никон: «Я места себе, где сесть, с собою не принес, пришол я узнать, для чего вселенские патриархи меня звали» — гневно спросил Никон. Глагола царь: «Патриархом от начала Московскаго государства, соборной апостольской церкви, такого безчестия не бывало, какое учинил бывший патриарх Никон. Для своих прихотей, самовольно, без моего повеления и без соборнаго совета церковь оставил, патриаршества отрекся и учинил многие смуты и мятежи, и церковь вдовствует девятый год. Допросите его, для чего сие учинил?» И патриархи обратились с сим вопросом к Никону. Рече Никон: «Имеете ли вы согласие с константинопольским и иерусалимским патриархами меня судить? А без них совета я вам отвечать не буду, потому я имею хиротонию от константинопольского патриарха. Патриархи указаша ему свитки, содержащия согласие названных патриархов. Глагола Никон: «Бью челом великому государю и патриархом выслать из собора моих недругов: Питирима митрополита Новгородскаго и Павла Крутицкаго, они хотели меня отравить и удавить». Но Никону в сем отказали. Глаголаша патриархи Никону: «Чесо ради отречеся патриаршества?» Рече Никон: «Удалихся от царскаго гнева». Глагола царь: «Посылал аз к Никону князя Юрия Ромодановскаго с тем, чтобы Никон не писался и не назывался «великим государем», понеже ранея его бывшия патриархи тако не именовашася». Глагола Ромодановский: «Кроме веления царева, аз Никону ничтоже глаголах». Рекоша патриархи: «Какия тебе от великаго государя были обиды?» Рече Никон: «Никаких обид не бывало, но когда царь не стал ходить в церковь, то я патриаршество оставил». Рекоша патриархи ко архиереям: «Какия обиды были Никону от царя?» Рекоша архиереи: «Никаких обид не было». Рече Никон: «Я об обиде не говорю, а говорю о государевом гневе. И прежние патриархи от гнева царскаго бегали: Афанасий Александрийский, Григорий Богослов». Рекоша патриархи: «Другие патриархи оставляли престол, да не тако, якоже ты отрекся, что впредь не быть тебе патриархом, если будешь патриархом, то анафема будешь». Рече Никон: «Аз тако не глаголях, я глаголях, что иду за свое недостоинство». Рекоша патриархи: «Когда тя ставиша в священный чин, тогда глаголал «достоин», а когда тебе сделал царь замечание о твоей несправедливости, тогда стал недостоин». Рече Никон: «Ето на меня выдумали». Рече царь: «Никон писал на меня в грамотах своих святейшим патриархом многия безчестия и укоризны, а я на него нимало безчестия и укоризны не писывал, допросите его: всю ли он истинну, безо всякаго прилога писал, за церковные ли догматы он стоял, Иоасафа патриархом святейшим и братом себе почитает ли, и церковныя движимыя и недвижимыя продавал ли?» Рече Никон: «В грамотах писал, за церковныя догматы стоях, Иоасафа за патриарха почитаю, а вещи церковныя продавал, за то винюсь и прошу прощения, а грамоты моей патриарху Дионисию не вели читать». Рече царь: «Не хотел ты слушатися и шумел, сам виноват, пущай читает».

И приказал читать грамоту думному дьяку. И дочитываится до сего: «Послан я в Соловецкий монастырь за мощьми Филиппа митрополита, котораго замучил царь Иван неправедно». Рече царь: «Для чего такое безчестие и укоризну царю Ивану Васильевичу написал, а о себе утаил, как он изверг без собора Павла епископа Коломеньскаго, ободрал с него святительския одежды и сослал на заточение, допросите его, по каким правилам он ето делал?» Рече Никон: «По каким правилам я его изверг и сослал, того не помню, есть о нем на Патриаршем дворе дело». Рече митрополит Павел: «На Патриаршем дворе дела нет и не бывало, а Никон изверг Павла за правое дело». И Никон на сия обличения ответить ничего не мог. И думный дьяк дочитывается до сего: «Царь начал вступаться в патриаршия дела». Рече царь: «Допросите его, в какия патриаршия дела я вступаюсь?» Рече Никон: «Что я писал, того не помню». Думный дьяк читает: «Оставил патриаршество чрез государев гнев». Рече царь: «Допросите, какой от меня ему был гнев и обида?» Рече Никон: «На боярина Хитрово не дал обороны». Рекоша патриархи: «Аще бы и правда, что боярин бил твоего человека, но подобало бы тебе терпеть, бить челом государю, а не гневатися». Рекоша архиереи: «Когда Никон снимал панагию и ризы в Успеньском соборе, то говорил: «Аще помыслю в патриархи, анафема да буду». Панагию и посох оставил, взял клюку, а про государев гнев ничтоже рече, поехал в Воскресеньский монастырь. За ним повозли его люди много сундуков с имением, да к нему же отослано из Патриаршей казны 2000 рублев». Никон не мог на сие никакого ответу дати. Рече царь: «Когда Никон был на патриаршестве, то перевел из Твери архиепископа Лаврентия в Казань, и других многих от места к месту переводил». Рече Никон: «Я ето делал не по правилам, по неведению». Рече митрополит Питирим: «Ты и сам на Новгородскую митрополию возведен на место живаго митрополита Авфония». Рече Никон: «Авфония был без ума, чтоб и тебе такожде обезуметь». Думный дьяк читает: «От сего беззаконнаго собора перестало на Руси соединение с восточными церквами, и от благочестия и от благословения твоего (патриарха Царяграда) отлучились, от римских костелов начаток приняли волями своими». Рече царь: «Поетому Никон нас считает всех еретиками. И аще бы дошло то письмо до вселеньских патриархов, то всем нам быть бы под клятвою, и от етого его ложнаго письма надобно всем нам очиститися». Рекоша патриархи: «Чем Русь от соборной церкви отлучилась?» Рече Никон: «Газский митрополит Паисий долго на Москве жил, перевел Питирима из одной митрополии в дру[г]ую и других архиереов с места на место переводил. А я самого его митрополитом не считаю, у него ставленной грамоты нет». Рече царь: «Никон проклял боярина Стрешнева безвинно». Никон рече царю: «Бог тебя будет судить, я узнал на избрании своем, что ты будешь ко мне добр шесть лет, а потом буду я возненавиден и мучен». Рече царь: «Допросите его, как ето он узнал на избрании своем?» Рекоша патриархи: «Как ето ты узнал?» На сие Никон не дал никакого ответа. Рече архиепископ рязаньский Иларион: «Никон говорил, что видел звезду метлою, и от того будет Московскому государству погибель. Пусть скажет, от какого духа он ето уведал?» Рече Никон: «И в прежнее время такия знамения бывали, и на Москве ето сбудется. Господь пророчествовал на горе Елеонстей о разорении Иерусалима за 40 лет». В 1 день сим окончен был суд над Никоном. До следующаго дня Никона увезли в архиерейское подворие.

5-го декабря паки собору всему собрану бывшу, явися и Никон, лицом бледен и суров. Рече патриарх Паисий к Никону: «Ты отрекся от патриаршескаго престола с клятвою и ушел без законной причины». Рече Никон: «Благое по нужде не бывает, я ушол от гнева государева». Рече патриарх Паисий: «Кто тебе велел писаться патриархом Новаго Иерусалима?» Никон рече: «Не писался и не говаривал». Архиепископ Иларион Рязанский глаголет: «Он мне писал», и показывает письмо Никоново. Рече Никон: «Рука моя, видно я описался. Слышал я от греков, что на антиохийском и александрийском престолах иные патриархи сидят. Чтоб государь приказал свидетельствовать, пусть патриархи положат Евангелие». Патриархи рекоша: «Мы патриархи истинные, не изверженные и не отрекались от престолов своих, разве турки без нас что сделали. Но если кто дерзнул на наши престолы безнаказанно, по принуждению султана, тот не патриарх, а прелюбодей. А святому Евангелию быть не для чего, не подобает Евангелием клятися». Никон рече: «От сего часа свидетельствую Богом, что не буду пред патриархами говорить, пока Константинопольский и Иерусалимский сюда будут». Рече архиепископ Иларион Рязанский: «Как ты не боишися суда Божия, вселеньских патриархов безчестишь?» Рекоша патриархи к собору: «Скажите правду про отрицание Никоново с клятвою». Питирим Новогородский, Иоасаф Тверский рекоша: «Никон отрекся и говорил: «Если буду патриарх, то анафема буду»». Рече Никон: «Я назад не поворачиваюсь и не говорю, что мне быть на престоле патриаршеском, а кто по мне будет патриарх, — тот будет анафема. Так я и писал к государю, что без моего совета не поставлять другаго патриарха. Я о престоле ничего не говорю, а как изволит государь и патриархи». Патриархи прочитали правила по гречески и велеша чести Илариону по руски. Иларион читает: «Аще кто покинет престол волею, без наветов, то ему впредь не быть на престоле». Рече Никон: «Сии правила не апостольския и не вселенских соборов и не поместных, я етих правил не принимаю и не внимаю». Рече митрополит Павел: «Сии правила приняты церковию». Рече Никон: «Их в руской Кормчей нет, а греческия правила не прямыя, их патриархи от себя написали». Рекоша патриархи: «Греческия правила прямыя». Реча архиепископ тверской Иоасаф: «Когда он отрекался с клятвою от престола патриаршескаго, то мы его молили, чтобы он не покидал престола, но он говорил, что раз отрекся, и больше не патриарх, а если возвратится, то будет анафема». Глагола боярин Алмаз Иванов: «Никон писал государю, что ему не подобает возвратитися на престол, яко псу на своя блевотины». Никон рече: «Того не писал, не только меня, но и Златоустаго изгнали неправедно». Обратился к царю с негодованием: «Когда на Москве учинился бунт, то и ты, государь, сам неправду свидетельствовал, а я, исъпугавшись, только пошол от твоего гнева». Рече царь: «Непристойныя речи, безчестя меня, говоришь. Некто на меня бунтом не приходил, а приходили земския люди, и то не на меня приходили, а бить челом об обидах». Голоса от собора: «Как ты не боишься Бога, непристойныя речи говоришь, великаго государя безъчестишь». Рекоша патриархи: «Для чего ты клобук черный с херувимами носишь и две панагии?» Рече Никон: «Ношу черный клобук по примеру греческих патриархов, херувимы ношу по примеру московских патриархов, которые носили их на белом клобуке. С одною панагиею с патриаршества сошел, а другая — крест — в помощь себе ношу». Рекоша архиереи: «Когда от патриаршества отрекся, то белаго клобука с собою не взял, а взял простой мнишеский, а ныне носишь с херувимами». Рече антиохийский патриарх: «Зде ли, что антиохийский патриарх не судия вселенский?» Никон рече: «Там себе и сиди. В Александрии и Антиохии ныне патриархов нет. Александрийский живет где-то в Египте, а антиохийский — в Дамаске». Рекоша патриархи: «Когда благословили вселенские патриархи Иова митрополита Московскаго на патриаршество, в то время где они жили?» Рече Никон: «Я в то время невелик был». Патриархи рекоша: «Слушай правила святыя». Рече Никон: «Греческия правила непрямыя, печатали их еретики». Рекоша патриархи: «Приложи руку, что наш Номоканон еретический и скажи, какия в нем ереси?» Никон рече: «Ето дело не мое». Рекоша патриархи: «Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха?» Никон рече: «Епископа судят 12 епископов, а патриарха — вся вселенная». Рекоша патриархи: «Почему ты один Павла епископа Коломеньскаго низверг не по правилам?» Никон на сие никакова ответа не даде. Рече царь: «Вершили всем вселеньским патриархом, они подписались своими руками, что Антиохийский и Александрийский пришли по их согласию в Москву». Рече Никон: «Рук их не знаю». Рече антиохийский патриарх: «Ето истинные руки патриаршеския». Никон рече с грубостию: «Широк ты зде, как то ты ответ дашь пред константинопольским патриархом?» Голоса от собора: «Как ты Бога не боишься, великаго государя безчестишь и вселенских патриархов, всю истинну во лжу ставишь?» Патриархи рекоша: «Отберите у Никона крест, который пред ним носят, ни один патриарх этого не делает, а ето есть латинский обычай. И отселе ты, Никон, не будешь патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простый мних». Сим и окончился суд над Никоном, и съвезоша Никона на Архангельское подворие до объявления ему законнаго низложения, и судии разыдошася.

И 8-го декабря паки собирается весь преждебывший собор во главе царя и патриархов, и написаша грамоту по правилам о низложении Никона, и вси судии и свидетели подписашася. Никона же того дня не позваша. И паки собирается весь преждереченный собор в церкви Чюдова монастыря. Патриархи и вси архиереи были в саккосах, и вси сташа на своих местах. Приведен был и Никон. Вид его был гордый и гневный. Боярин Алмаз Иванов и один из греков начаша читати выписку из Соборнаго деяния по гречески и по российски. По окончании чтения, патриархи поидоша к царским вратам, призваша к себе Никона и начаша ему читати обвинительное Соборное изложение, содеянныя им вины, за которыя низвергается сана. Сице начаша: «Проклинал российских архиереов в Неделю православия мимо правил и суда; покинутием престола заставил церковь вдовствовать восемь лет и шесть месяцев; ругался двоим архиереям: одного называл Анною, другаго — Каиафою; из двоих бояр, одного называл Иродом, другаго Пилатом; когда был призван на собор по обычаю церковному, то пришел не смирным обычаем, а не переставал порицать патриархов, говоря, что они не владеют древними престолами, но скитаются вне своих епархий; суд их уничтожал и все правила средних и поместных соборов, бывших по вселенским, всячески отверг; Номоканон назвал книгою еретическою, потому, что напечатан в странах западных; в письмах к патриархам православнейшаго государя обвинил в латыньстве, называл мучителем неправедным, уподоблял его Иеровоаму и Осии; говорил, что синклит и вся российская церковь приклонилась к латинским догматам, но порицающий стадо, ему врученное, — не пастырь, а наемник; архиерея один, сам собою, низверг; по низложении Павла епископа Коломеньскаго, мантию снял и предал на лютое биение, и безвестно куда-то заточил; отца своего духовнаго повелел без милости бить и патриархи сами язвы его видели; живя в Воскресенском монастыре, многих людей, иноков и бельцов, наказывал не духовно, не кротостию за преступления, но мучил мирскими казньми: кнутом, палицами, и иных на пытке жег».

Когда же чтение окончилось, александрийский патриарх снял с Никона клобук и панагию и сказал: «Впредь патриархом не называйся и не пишись, а называйся простым мнихом Никоном. В монастыре живи тихо, безмятежно и о своих согрешениях моли всемилостиваго Бога». «Знаю — воскликнул Никон — и без твоего поучения, как жить. А что вы клобук и панагию с меня сняли, то жемчуг с них разделите по себе: до[с]танется вам жемчугу золотников по пяти, или по шести, да золотых по десяти. Вы султанские невольники, бродяги, ходите всюду за милостынею, чтобы было чем заплатить султану. Откуда взяли вы эти законы, зачем вы действуите здесь тайно, как воры, в монастырской церкви, в отсутствии народа; поставлен я в патриархи при всенародном множестве, ведите меня в ту церковь, где я принял пастырский жезл». На сие Никону патриархи ответиша: «Все равно, в какой бы церкви не было произнесено определение собора, лишь бы оно было по совету царя и архиереов». И патриархи надели на Никона простой клобук, снятый с греческаго мниха. Посем взяша Никона под стражу, и повезоша из Чудова монастыря в простых санях на Земский двор, и ждать указа повелеша.

Через несколько дней осудиша Никона сослать в Ферапонтов монастырь в Белозерском уезде, куда и съвезоша под стражей. И там Никон, близь монастыря, на острове длиною в 20, а шириною в 5 сажен, Никон тут водрузил четырехъконечный крест с надписанием, что крест поставлен патриархом Никоном, бывшим в заточении, и бывший при Никоне там мних Иона, искусный резщик, рассказывал стрелецкому голове Шепелеву и письменно засвидетельствовал, что Никон к тому кресту ездил, беседовал с дияволом, который являлся ему во образе змия, и Никон обнимал его и целовал, и спрашивал, что об нем говорят в народе.

Обо всем етом голова Шепелев донес царю, и Феодор Алексеевич послал туда тульскаго архимандрита Павла и дворянина Ивана Желябовскаго, и на основании показаний их, Никон переведен в Кирилов Белозерский монастырь. По неколицех же летех, по прозьбе царицы Наталии Кирилловны, разреши царь Никону возвратитися в Новой Иерусалим, но Никон на пути, не доезжая Ярославля, умер 18 августа, против Спасскаго монастыря на реке Костроме, и откуда перевезен был в Новый Иерусалим, где и погребен в церкви, называемой Темница. От таковыя глубины темнаго ада да избавит нас Христос Бог наш, и да утвердит нас в древлецерковных законех и обычаях и сохранении заповедей Божиих до конца жизни нашея пребывати, и во оставлении грехов, и чистое покаяние Ему, всещедрому Владыце, принести и вечных благ получити.

Один писатель Никоновой истории, Иван Шушерин, пишет сице: «По окончании суда, когда гречестии патриархи приказали снять с головы Никона черный клобук и с шеи панагию, Никон начал кричать: «Вы есте просаки и грабители, а не пастыри, и пришли есте не на пользу, но лестию и похлебством, жестоконравных человек сердца похитите и именем патриаршества точию, а не делом, нраву их разрешение учините, и тем несытую вашу сребролюбивую и аду подобную гортань наполните». И патриарх Паисий не стерпел сего оскорбления: посохом своим сшиб с Никоновой головы клобук на землю, и много друг друга укоряюще и поносяще».